— Ну ловите, ловите... — Трофим поднялся с лавки и крикнул: — Панкрат! — Принеси гостям чего-нибудь поесть.
— В трапезную?
— Сюда. Пускай тут едят.
Холопы принесли еду, и Пров с Сильвестром начали уплетать за обе щеки. А Трофим задумался.
«И эти ищут Коня. Видать, натворил делов и у Порфирия Платоновича керженятник, раз тот велел его на казнь доставить... Показать им дорогу? — поднял на гостей отсутствующий взгляд Трофим. — Надо бы показать... А вдруг атаман Порфишка споймает этих находников и они на меня ткнут? Он же тогда живым в землю закопает... И не показать нельзя: купец Порфишка тоже зверь зверем, голову оторвёт... Вот же неладная возьми!.. А может, сразу двух зайцев убить? Показать этим дорогу на Керженец, а к ушкуйникам Панкрата послать, чтобы упредил об опасности. Атаман схватит и казнит гостей, и с меня подозрение снимется...»
Трофим поднялся.
— Ты что? — вскинулся Пров.
— Трапезуйте, трапезуйте!
— Да мы уже.
— Тогда отдохните, пущай трапеза уляжется.
— Некогда отдыхать! — возразил Пров.
— Пождите, пождите, я распоряжусь...
Трофим вышел из палаты, нашёл Панкрата и объяснил ему суть задания. Холоп убежал, а Трофим побродил в раздумье по хоромам, затягивая время, вышел во двор. Через полчаса кликнул холопа Фрола и велел ему показать новгородцам дорогу на Керженец.
Когда ушкуйники выехали из Юрьева-Повольского, у Коня появилось какое-то странное предчувствие. С одной стороны, он радовался скорой встрече с молодой женой, а с другой — чего-то боялся, в душу засела тревога за близких. Он всё время вырывался вперёд, а потом останавливался и нетерпеливо поджидал спутников.
— И куда гонишь так? — догнав Коня, спросил Порфирий. — Ах, да! К молодке под бочок невтерпёж?
Конь отвернулся с обидой.
— Надо было на ушкуе до Керженца плыть, — заметил Аристарх.
— Тогда бы Конь слюной весь извёлся! — рассмеялся Савватей.
— Хватит ржать! — рыкнул Порфирий. — Это вам ни до чего дела нету!
— Што-то дымом тянет, — заметил поравнявшийся с атаманом Ипат. — Лес горит?
— Далеко до Керженца? — спросил Коня Порфирий.
Парень побледнел:
— Недалеко, и чует сердце беду... Боюсь, Керженец то горит.
— А может, лес?
— Какой лес?! — зло подстегнул кобылу Конь. — Точно, Керженец опять горит!..
Всадники перешли на галоп. Чуя впереди неладное, лошади храпели. Когда отряд вырвался на поляну, где стояла слобода, то вместо неё Конь и его товарищи увидели только обугленные головешки и зияющий чернотой выгоревший лес. Едкий дым с запахом палёного мяса слезил глаза и свербил в носу.
— Кто напал? — заметался Конь. — Где жинка моя? Где братья?..
Никто не откликался. Кругом стояла мёртвая тишь. Даже птичьих голосов не было слышно: они все в испуге разлетелись подальше от пожарища.
Ушкуйники спешились, понуро сняли шапки, а Конь сел на траву и, потупя в землю взор, замолчал. Сидел он долго, и никто его не трогал, не торопил. Из леса вышел обгоревший, весь в язвах и копоти, человек.
— Ко-о-онь, Конюшка-а! — протянул он.
Конь тяжело поднял голову:
— Ты кто?
— Конюшка, родной, не угадал?!
— Не угадал...
— Да я ж Пыряй!
— Пыряй! — вскочил и кинулся обнимать мужика Конь.
— А-а-а! — заорал Пыряй. — Я ж весь обожжённый, больно!
Конь вздохнул:
— Прости. Присядь на пенёчек, расскажи, что случилось, кто напал на Керженец?
— Татары.
— Татары?! Да они ж сюда на ходют!
— Пришли вот...
Конь посмотрел на атамана:
— Татары одни дорогу не нашли б. — Опять повернулся к Пыряю: — А русские промеж них были?
— Один был, — кивнул Пыряй. — Он и в первом налёте участвовал, и щас опять припожаловал.
— Как его звали: Козьмой или Фомой, не слыхал? — напрягся Порфирий.
— И не Козьмой, и не Фомой. Главный татарин Маркялом его называл. Маркел, стало быть...
— Ладно, — перебил Пыряя Конь. — А где Милка моя?
— Сгорела... — потупился Пыряй.
— Как?!
— В избе сгорела, — стал пояснять Пыряй. — Она в избе изнутри запёрлась, а татарин окно разбил, чтоб залезть, а Милка его ножом... Тогда другие избу подожгли, и там твоя Милка сгорела, только пепел остался...
Конь завыл и схватился за голову. Его никто не трогал — горе дело такое, пусть сам успокоится. Наконец он уставился на Пыряя и хрипло спросил:
— Братья где?
— Соловья убили, а Вепря в полон увели.
— Атаман! — рыкнул Конь. — Татар надо догнать и брата отбить!
— А давно они ушли? — спросил Порфирий у Пыряя.
Тот залился слезами:
— Не помню...
— Ну, сколь ночей назад?
— Не помню, всё было как в тумане... Бревном меня придавило, только ноне очухался и из-под него выбрался! — утирал слёзы Пыряй.
— А того русского угадать сможешь? — прищурился атаман.
— Смогу.
— Поедешь с нами.
— Да худо же мне! — болезненно скривился Пыряй.
— По пути подлечим, — пообещал Конь и — Порфирию: — Как думаешь, какой дорогой ушли татары?
— Я думаю, эта кровь — дело рук Трофима, — посмотрел на дорогу, ведущую к Юрьеву, атаман.
Кроме Пыряя, в Керженце никого не осталось. Конь ещё немного постоял возле родного пепелища, вытер глаза и прыгнул в седло. Однако, только отряд собрался трогаться в путь, из леса показался всадник. Он махал руками и кричал:
— Стойте! Остановитесь!
