Пожелав маме спокойной ночи, Урсула, к моему изумлению, спросила, можно ли нам завтра утром покататься на лошадях.
— Ну конечно, моя дорогая Урсула, — ответила мама.
И моя подружка рассыпалась в таких щедрых благодарностях, что я вновь забеспокоилась.
— Как я рада, что ты снова здорова. Велю сказать Джозефу, чтобы он оседлал и приготовил лошадей к половине восьмого.
Я так устала, что у меня едва хватило сил раздеться. Когда в комнату вошел Кеннет, с моих губ сорвалось слабое и напрасное «нет». Кажется, он понял, что я действительно слишком измотана и от меня не будет никакого проку. Полагаю, он получал удовольствие лишь оттого, что Урсула, дрожавшая, как осиновый лист, была вынуждена сидеть и наблюдать за нами.
Ну а я, равнодушная к этому позору, вела безнадежную войну со сном и просыпалась, лишь когда он шлепал меня. Вскоре после этого я от изнеможения вновь погружалась в дремоту.
Сегодня утром я встала с огромным трудом. У меня ныли все косточки. Я почти не помню, что делал со мной Кеннет прошлой ночью и как мне удалось проснуться и записать события этого дня. По-моему, я научилась писать во сне. Какой-то злой дух завладел моей рукой и водит ею по бумаге.
При одной мысли об утренней поездке у меня все разболелось. Мисс Перкинс помогла нам одеться и тем самым избавила меня от тет-а-тета с Урсулой. Бледная и осунувшаяся, она, тем не менее, поддерживала разговор, вероятно, чтобы отвлечь внимание дорогой мисс Перкинс от моей апатии. Ведь, говоря по правде, я не знаю, сколько еще продержусь. У меня не осталось больше сил. Я такая подавленная, в таком унынии…
Кеннет воспользовался и злоупотребил мною. Я чувствую, что больше не могу сопротивляться. Напряжение было слишком велико. Я не виновата… и все же, разумеется, виновата — лишь я одна. Хоть я ненавижу Кеннета, при воспоминании о его (не смею написать это слово) мое сердце начинает биться чаще, и от прилива крови покалывает в том самом месте, где гнездится мой срам. Я знаю, что должна питать к ним обоим отвращение. Но хоть я и краснею, вспоминая Анджелины губы, по моему хребту пробегает восхитительная дрожь, изглаживая искреннее чувство вины.
Лишь на время вырываясь из их лап, я осознаю, что нахожусь в них. Лишь временно от них избавляясь, я понимаю, в кого они меня превращают — в такое же ЧУДОВИЩЕ, как они сами.
Когда мы спустились, Анджела и Кеннет уже сидели верхом на лошадях и ждали. Казалось, оба в превосходном настроении: пока мы скакали, они много разговаривали, и Анджела то и дело оборачивалась, заговорщицки улыбаясь Урсуле. Я понятия не имела, что между ними происходит. И хотя Урсула заученно и льстиво улыбалась, расцветая от Анджелиного внимания, я не могла не заметить мимолетного страха, пробегавшего по ее чертам, когда она думала, что никто за ней не следит.
Обуреваемая сомнениями и дурными предчувствиями, я почти не заметила, как мы, достигнув леса, приблизились к хорошо мне знакомому роковому месту. Меня охватило неодолимое желание развернуть лошадь и поскакать во весь опор к дому. Поскольку я была замыкающей, затея казалась осуществимой. Я уже собрала поводья, готовясь крутануть Лучика, как вдруг Анджела, видимо, разгадав своим злодейским умом мой замысел, приказала мне ехать впереди. Голос у нее был резкий, и я безропотно подчинилась.
Спешившись, я начала возиться с лошадью, делая вид, будто не могу ее никак привязать, и когда Кеннет подошел помочь, я спросила его отчаянным шепотом: к чему мне готовиться? Он рассмеялся, похлопал меня по щеке и сказал, что мне-то бояться нечего. Анджела, добавил он, собирается избавить Урсулу от плода ее греха, воспользовавшись для этого старым способом, которому научилась у своей няни в Индии. Я чуть было не закричала, что они врут о положении бедной девушки, злоупотребляя ее наивностью, чтобы мучить ее ради собственного порочного удовольствия. Но эгоистический страх за свою шкуру сдержал эти слова, рвавшиеся из груди, и я промолчала.
Когда же я опомнилась, Анджела уже раздела свою жертву и вытащила из-под юбки моток плоской, похожей на ленту веревки. Она велела Урсуле лечь меж двумя молодыми деревцами. По-прежнему весело и успокаивающе болтая, Анджела привязала ее вытянутые руки к одному деревцу, а ноги — к другому, пояснив, что крайне важно оставаться неподвижной. Дрожащая и бледная, как полотно, Урсула повиновалась без малейших возражений.
