Они взяли сменное бельё, отец прикрыл дверь веранды, и они гуськом спустились под уклон, где у запруды стояла баня. Фёдор Сергеевич окатил кипятком полок, лавки, и сразу баня наполнилась паром. Увидев сына с разбитым плечом, вздохнул:
‒ Эк тебя хлестануло… Сильно-то не мочи, нельзя. Прикрой полотенцем, чтобы рана не разбухала.
Сергей и сам понимал, что сильно разогреваться необязательно, поэтому наклонился над котлом и принялся глубоко дышать, пока не разогрелся. Ему хотелось прожарить лёгкие, включить их на режим очищения, и он добился своего: начал кашлять, да так тяжко, с таким треском, что начала отходить чёрная мокрота. Он сплёвывал её в банку, чем удивил отца.
‒ Это чего же ты наглотался-то. Что за гадость в тебе поселилась?
‒ Поселилась вот. Не звал, а она сама пришла! ‒ сказал Земляков и почувствовал, что сразу легче задышалось, и дыхание сделалось глубоким, просторным, о каком мечтал последнее время. ‒ Кашлянув напоследок, добавил: ‒ Что и требовалось доказать! ‒ И, ополоснувшись, вышел в предбанник. Дождавшись, когда намоются дед с внуком, он остыл, насухо промокнул рану, и сидел, обсыхая, словно в раю.
Когда вернулись в дом и уселись за стол, Фёдор Сергеевич сказал:
‒ Вы, ребята, как хотите, да и нельзя вам, а я кружечку медовухи махну. Хорошо после баньки.
‒ Выпей, пап, а то тебе тут и не с кем посидеть, поговорить.
‒ Это точно, почти одни старушенции ‒ божьи одуванчики
Перекусив, они принялись чаёвничать. Пока говорили, отец смотрел и смотрел на сына, словно хотел о чём-то спросить, но не решался. Только когда напились чаю и банки заполнили мёдом, а Григорий понёс их в машину, Фёдор Сергеевич спросил:
‒ А ведь ты под землёй в трубе несколько суток под Суджей сидел. Об этом столько разговоров по телевизору было.
‒ Как же ты узнал, что и я там был?
‒ Помнишь у нас тут жил Костя Федосов? Он давно умер, всего-то ему лет шестьдесят было. Так он после армии всю жизнь в Воркуте прожил, на шахте работал, а в Выселки приехал доживать. Столько он наглотался угольной пыли, что до самой смерти дохал. Как, помню, харкнет на снег ‒ чистая сажа. Вот я и подумал, что неспроста ты баню затеял. Не дают тебе покоя лёгкие. Ты с этим делом не шути. Ну так что: прав я или нет?
‒ Прав, прав, ‒ не стал отпираться Сергей. ‒ Шесть дней в трубе провели, а выскочили из неё ‒ сразу в бой вступили. Тогда и пулю словил.
‒ Эх, непослушный ты сын. Говорил же, не ввязывайся в это дело.
‒ Пап, что оставалось делать. Я ещё раньше ввязался, когда свояк соблазнил готовым полем. С него всё и началось. Прошлом летом прогорели из-за засухи, сам знаешь, кредитов нахватали, так, может, этим летом наверстаем. На днях поле пересеяли, дай Бог, чтобы уродилось.
‒ А не рано ли отсеялись-то? Свояку твоему чего же ‒ лишь с плеч скинуть заботу, родственник всё-таки. Только родственник-то дальний ‒ вода на киселе.
‒ Погода позволила, вот и отсеялись. Не своя воля. Ладно, пап, месяц поживу, посмотрю какие всходы будут. Глядишь, погода будет благоприятной. Так что прорвёмся, где наша не пропадала. Нам всего-то и нужен один год урожайный, тогда бы деньги настоящие появились, а деньги будут ‒ свою технику можно приобрести, хотя сейчас, например, мелкие фермеры, вроде меня, комбайны арендуют. Вернее, заключают договора на жатву. Комбайны на юге освобождаются и к нам едут. Всем хорошо: и они с заработком, и нам меньше хлопот с собственной техникой, которая только повышает себестоимость зерна. Так что поживём ‒ увидим, или, как ты любишь говорить, на чём куга, а на чём мох растут.
Пока они разговаривали, от машины вернулся Гриша.
‒ Машина готова к отправке. Можно мне немного проехать?
‒ Только до трассы. И то в честь моего хорошего настроения. На ключи, иди заводи.
Когда сын ушёл, Сергей попросил отца:
‒ Пап, только моим не говори, что я тебе сказал о трубе, а то Катерина слезьми изойдёт, всё настроение собьёт.
‒ Да не собираюсь никому докладывать. Хвалиться-то нечем. А остальное тебе сказал. Да, не забудь банку мёда Валерию передать. Скажи от меня! Держись за него ‒ он тебя выручал и ещё выручит.
‒ Ладно, поедем мы. До отъезда ещё не раз покажусь.
Они у машины обнялись и расстались не в очень-то радужном настроении: хотя и улыбались друг другу, но радоваться-то особенно не от чего. Земляков сел на переднее пассажирское сиденье и скомандовал:
‒ Шеф, в Степной, пожалуйста!
‒ А сколько заплатишь?
‒ Подзатыльника хватит?
‒ Так не интересно.
Григорий, махнув на прощание деду, газанул, но поехал вдоль порядка аккуратно, притормаживая у рытвин в асфальте.
Когда выехали за село, оставшееся в низине, Земляков попросил сына, перед тем как выехать на трассу:
‒ Останови!
Тот остановил машину, хотя и не понял зачем.
‒ Выходи, выходи! ‒ Когда сын вышел, сказал: ‒ Оглядись, посмотри вокруг!
Григорий вышел, огляделся:
‒ И что?
