‒ Завтра в район поеду. Из военкомата звонили, сказали, что
‒ Езжай, если нужно, ‒ ответила она вроде спокойно и, как он и предполагал, почти сразу расплакалась.
Попытался успокоить её, прижать к себе и показать тем самым сострадание, но она отмахнулась, ушла в спальню, накрылась подушкой. А он не знал, что делать, куда деть себя. Пойти поковыряться в огород — так не сезон. Сейчас там делать нечего. Можно в палисаднике покопаться, да мужику вроде не с руки. Только народ смешить. Да и не сезон опять же. Хотел посмотреть и послушать новости с фронтов, но теперь душа к этим новостям не лежала, а ранее, когда сын отправился воевать, так и пялился в экран, боясь пропустить любую новость. И всё надеялся увидеть сына. Ведь бывает, что показывают бойцов, глядишь, и Димон мелькнул бы среди них. Он бы его сразу узнал, рослого, а теперь никакой надежды ‒ гляди на экран, не гляди.
Они в этот вечер даже не ужинали, лишь попили чаю. А когда легли спать, Валентина зашептала, будто их кто-то мог услышать:
‒ Обними меня…
‒ Тебе вроде нельзя сегодня.
‒ Можно. Самое то. Хочу ребёнка.
Наутро жена изменилась, будто бы успокоилась, или просто он другими глазами глядел на неё. Они торопливо позавтракали и вышли из дома. Они никогда на улице не целовались, а тут он нагнулся и поцеловал Валентину:
‒ Ну, беги! Читатели заждались.
Весь день Михаил ломал голову, не мог понять, что вчера накатило на Валентину. Даже хотел спросить об этом. Но поразмыслив, не сразу понял, отчего ей в голову пришла мысль о новом ребёнке. Себя поставив на её место, он решил, что сыграла в ней женская сущность. Да, жена будет тужить, переживать о потерянном сыне, но с каждым новым днём начнёт ждать того момента, когда почувствует в себе новую жизнь, и станет она ей лучшим утешением. И обе эти жизни: потерянная и зародившаяся покажутся одинаково важными: одну из них будет всегда вспоминать, а другую лелеять.
Через неделю Михаила известили из военкомата о результате экспертизы: она подтвердила стопроцентное родство с сыном. Сказали также, что гроб с телом прибудет в район через два дня и необходимо определиться с местом захоронения. И надо будет приехать к ним, оформить надлежащие документы. Деваться некуда, и через пару дней Михаил отправился в военкомат. Невесёлое это дело ‒ заниматься скорбными делами, но он прошёл этот путь до конца, до того часа, когда закрытый гроб опустили в землю и над кладбищем разнёсся троекратный автоматный салют. И заиграл гимн России.
Вроде бы всё прошло порядком, отдали последние почести геройски погибшему воину, и, казалось бы, надо успокоиться, в душе оплакивать потерю, но Михаил всё более наливался на первый взгляд необъяснимой злобой и жаждой мести к тем, по чьей вине погиб его сын. И как усмирить в себе эту месть, как сделать так, чтобы душа встала на место, или хотя бы задремала на краешке этого места, а когда это случится ‒ распрямиться, жить вольготнее, понимая, что нет такого горя, которое не проходило бы. Зарубка на сердце, конечно, останется навсегда, но и она постепенно затянется, перестанет уж очень сильно тревожить. Если только иногда отзовётся острой коликой, заставит вспомнить убиенного и почувствовать, как по-настоящему заколотилось сердце.
Неделю мучил себя Михаил похожими мыслями и сказал Валентине:
‒ Ты как хочешь, что угодно обо мне думай, а я ухожу воевать!
‒ А как же я, наш ребёнок?!
‒ Ты будешь ждать меня, а ребёнок… Ты знаешь, что надо сделать в таком случае.
‒ И не подумаю.
‒ Молодец. Тогда я с лёгкой душой пойду. Вместо сына встану в строй.
‒ А мне что делать?
‒ Ждать меня.
‒ Я одного ждала, теперь и другого. Думаешь, это легко?
‒ Тяжелей тяжёлого, но ты сильная. Выдержишь. Дождёшься.
‒ Родителям своим скажи.
‒ Сама потом скажешь. Отец поймёт, но мать вся обревётся, а у неё сердце больное, а «скорая» в их село не каждый раз проезжает. Так что не спеши говорить. Или скажи, что я уехал в командировку на Север, на лесозаготовки завербовался. В общем, придумай что-нибудь.
После этого разговора прошла ещё неделя и он встретился на сборном пункте с Серёгой Земляковым. Ну а далее дело известное.
И вот этот Серёга опять над душой стоит, в бок толкает.
‒ Ну, чего тебе? ‒ отмахнулся Медведев.
‒ Ничего… Каши термос принесли. Ты же любишь кашу!
‒ Откуда знаешь-то?
‒ Знаю… По тебе видно. Но ничего, ещё неделька-другая и в форму войдёшь.
‒ Давно уж вошёл. Штаны болтаются.
‒ Это и хорошо, легче в атаку ходить.
Наелись они гречки с тушёнкой, пристроились на топчане, Земляков спрашивает:
‒ В себя пришёл?
‒ Чего ты всё цепляешься-то, всё-то тебе надо знать? Тяжко мне. Уж жалею, что ввязался в это дело. Поддался эмоциям, а теперь терзаюсь.
