Английская портниха полностью

Избавившись от машинки, Ада устремилась на улицу. Ватерлоо-роуд. Вот церковь Св. Иоанна. И родильный дом. Потом на Стэмфорд-стрит, дома Пибоди как стояли, так и стоят. Все в наличии и сохранности, сэр, но осмелюсь заметить, слегка поизносилось, уж не взыщите, сэр. Если с этими домами все в порядке, значит, и с ее улицей тоже. Она перешла на другую сторону. Экстон-стрит. Рупель-стрит. Дома в ряд. Все целехоньки. Только кое-где окна заколочены досками. Тюлевые занавески посерели, а по оконным рамам и дверям неплохо бы пройтись краской, но их не разбомбили. Все хорошо. И будет хорошо. Ада побежала, на глаза наворачивались слезы. Она остановилась, утерла лицо. Кто тут плачет? Так не пойдет. Она дома. За угол. Сид-стрит. Вереница домиков, прижавшихся друг к другу, с одинаковыми дверьми и старомодными квадратными окнами. Цок-цок по неровному тротуару, мимо жилья Чэпменов и О’Коннорсов, двери на улицу по-прежнему открыты, и можно заглянуть внутрь: респектабельные дома, уютные дома. Даже это не изменилось, радовалась Ада. Может, сейчас кто-нибудь выйдет из этих домов, узнает ее. Боже правый, никак Ада Воан!

И вот он. Номер 11. Ее дом. Ада сложила пальцы в кулак, негромкое тук-тук костяшками по старому дереву. Вдохнула и взялась за ручку. Повернула. Толкнула дверь. Прихожая, казалось, уменьшилась в размерах, но на стенах все те же поблекшие обои в цветочек, те же грязные отметины вдоль лестницы и облупившиеся зеленые перила. Дверь в кухню распахнулась, вышла мать; вытирая руки о фартук, она смотрела на Аду как на незнакомку.

— Кто там?

— Это я. — Голос напряженный, как растяжка гранаты. Комок в горле. — Ада.

Два широких шага, и мать уже схватила Аду за локоть, вонзая ногти в кожу:

— Надо быть отпетой нахалкой, чтобы заявиться сюда после всего, что было.

Ада отшатнулась растерянно. Она мечтала обнять мать, уткнуться лицом в ее волосы, ощутить запах ее пота и тепло ее кожи. Она вернулась, ее дочь, пропавшая без вести, предположительно погибшая, вернулась с того света. Разве не чудо, черт возьми? Но ни здравствуй в ответ, ни тем более материнского объятия.

— Сколько мы с отцом пережили из-за тебя, — продолжила мать. — Это убило его, понимаешь? Рухнул замертво. Так-то вот.

Папа умер? Желудок сдавило, Ада глотала горькую слюну. Не так она себе все представляла. Папы больше нет? Пусть она и тревожилась из-за бомбежек Лондона, но в такой исход никогда не верила. Ада отчаянно сдерживала слезы. Она так и не сказала отцу, что любит его. Не попрощалась с ним. Не сказала спасибо, папа.

— Когда? — выдавила она.

— Оставил меня одну, — мать игнорировала ее вопрос, — мы знать не знали, где ты, жива ли, а может, уже покойница. И ни слова от тебя. Ни сло-веч-ка.

— Неправда, — возразила Ада. — Станислас послал вам телеграмму.

— Станислас? Значит, так его звали? Немец проклятый.

Имя случайно соскользнуло у нее с языка. Она не хотела упоминать о Станисласе.

— Он… — Ада осеклась. Нет, лучше «мы». — Мы послали вам телеграмму. Мол, все хорошо. Не волнуйтесь.

— Ну-ну, да только ваша телеграмма сюда не дошла.

— Ее отправили на адрес миссис Б. Она должна была сообщить вам.

— Хочешь сказать, тебе хватило бесстыдства отправить телеграмму не мне, но чужой женщине? Миссис Б. ничего не говорила про телеграмму. Она прибежала сюда, когда разразилась война. В первый же день. Ада вернулась? Видите ли, она на работу не вышла. Тогда-то мы и узнали, что ты улепетнула в Париж с каким-то красавчиком. Позорище. Кто бы мог подумать, что моя дочь способна на такое.

Как же давно это было, много, много лет назад. Сколько всего произошло с тех пор, но ее мать не может уняться, распаляется, словно Ада уехала в Париж вчера, словно нет ничего важнее, словно мать ни минуты о ней не тосковала. Ада пригляделась к ней. Годы только добавили матери сварливости, глубокие морщины пролегли на лбу и вокруг рта, губы истончились, оттого, наверное, что их постоянно поджимают.

— Я написала вам письмо, когда война закончилась, — напомнила Ада. — Раньше не могла.

— Ага, хорошенькое письмецо. «Много всякого приключилось». Выходит, у тебя приключения, а мы тут подыхаем. — Мать придвинулась к ней вплотную, обдавая Аду тяжелым затхлым дыханием. — Пока ты там развлекалась, мы здесь жили как в преисподней. В аду. Бомбежки, карточки и эти жуткие «мокрицы»[61] до кучи. Мы тут нахлебались, все до единого. Живот клали. А ты? Ты снимала сливки там, в Германии, на пару со своим дружком-нацистом.

— Нет, — возразила Ада. — Все не так. Мне тоже было плохо…

— Плохо? Тоже? Да ты понятия не имеешь, через что мы здесь прошли.

— Меня интернировали.

— И что это значит на нашем родном? — презрительно усмехнулась мать.

— Меня взяли в плен. Я была заключенной.

— В тюрьме, что ли? На всем готовеньком, не иначе. Ни забот ни хлопот.