Это то самое упование на Бога, которое охватывает нас в песне Вильгельма Великого, которое вдохновляло храбрых гезов, чье превосходство над Испанией было сокрушено, так же как мировое положение Англии сейчас рушится под напором силы Бургенланда.
В староанглийской жизни аналогичное явление наблюдалось и у пуритан. И знаменательно, что пуританский дух пережил омоложение в борьбе с краснокожими на американской земле, которой можно приписать лучшие успехи Англии в колонизации Америки. Но сравнение остатков пуританства, сохранившихся в Англии и Америке, с воцерковленностью буров сразу же выявляет более глубокое различие.
На стороне буров – прекрасная гармония между верой в Бога и чувством природы, на стороне англичан – недвусмысленный отказ от природы. Впрочем, это уже заметно в односторонних и самоистязающих квакерах, так же как и в полностью внешнем служении Высокой церкви.
А теперь еще и методисты! Нужно было видеть то искаженное уродство, до которого смогло дойти их служение в Америке, чтобы в полной мере оценить тяжесть этого внутреннего повреждения. И стоит ли вообще говорить о праздниках возрождения, об этом возрождении индийских змеиных танцев и африканского блуда под видом христианского алтарного служения?
Или, чтобы не сходить со старой английской почвы, мне следует подробно разобрать отталкивающие черты лондонской сектантской жизни и, в конце концов, даже отталкивающий облик Армии спасения? Бур всегда по-человечески прекрасен в своих тесно персонифицированных отношениях с Богом, потому что он до конца правдив и естественен. Благочестивый англичанин, как бы серьезно к нему ни относились, всегда странен в своем поведении, часто смешон, еще чаще отвратителен.
Вы узнаете, мои уважаемые слушатели, с первого взгляда очевидный источник этих ошибок с английской стороны: это отказ от природы, который обусловлен не столько основными чертами английской народной жизни, а скорее ходом развития английского трудового быта. Пагубное преувеличение разделения труда наложило на всю английскую жизнь ту ограниченную односторонность, которая в конце концов привела к полному отказу от природы. Однако, по своей натуре, англичанин в общем находился в здоровых отношениях с природой.
В свежем просоленном воздухе мирового океана и на фоне суровой красоты высокогорий процветала не та мягкая тоска по лунному свету, которая так характерна для немца. И чем больше дым из фабричных труб омрачал городскую жизнь англичанина, тем сильнее его тянуло в свежую сельскую местность.
Но в этом, ставшем уже «спортом» занятии есть что-то однобокое, упускающее смысл. Если классическая Эллада признавала равномерную тренировку тела высшей целью физических упражнений, потому что пятиборье имело решающее значение для судей в античной Олимпии, то английский спорт с удовлетворением достиг той односторонности, которая вызывает насмешки. Это выражается внешне в шутовских пиджаках с полосками зебры и отражается внутренне концепцией спорта, которая неверно оценивает реальную суть дела.
Английский охотник превратился в стрелка, любитель гор – в альпиниста, велосипедист – в километриста, футболист – в грубого оборванца, ходок – в охотника за рекордами, играющего в «гольф», а путешественник – в глоубтроттера. И каждый из этих «чемпионов мира» свысока смотрит на однобокость других и с сочувствием жалеет их.
Посмотрите с другой стороны на Бура, который ездит верхом как эзикос[24] и стреляет как тиролец, подкрадывается к дичи как пантера и ловит рыбу как выдра, и считает все это чем-то совершенно естественным.
И это подводит нас к источнику ошибки, из которого также ясно видно военное превосходство буров над англичанами: Англия отказалась от своего сельского хозяйства и тем самым израсходовала свой национальный капитал, за счет процентов которого английский народ мог бы и должен был жить. И действительно, это удорожание относится не к отмене хлебных пошлин в 1849 году, разорившей большинство землевладельцев и множество мелких арендаторов, а к тому времени, которое мы привыкли считать началом мирового положения Англии, и в частности к началу XVIII века. В то время, когда после изобретения паровой энергии, прядильных и ткацких станков хлопчатобумажная, а вслед за ней и все другие текстильные отрасли промышленности переживали необычайный подъем, когда уголь стал доминирующим видом топлива, а улучшение транспортных путей приносило в Англию богатство за богатством, английское сельское хозяйство получило смертельный удар в результате все более заметной конфискации общих земель.
В своих «Лекциях о промышленной революции XVIII века в Англии» («Lectures of the industrial revolution of the 18th century in England») (Лондон 1887 г.), Арнольд Тонби (Arnold Tonbee) вычислил, что в период 1716–1760 гг. примерно 300 000 акров[25] общины было конфисковано; а в период 1760–1843 гг – 7 млн. акров в ходе подобных процедур.