Он сидел, подперев рукой подбородок, и улыбался. Но как-то странно, будто скалился. Что такого смешного случилось? Или радостного?
Я перевела взгляд на стол – и поняла. Моя голубая бутылка лежала на боку, и из нее, булькая, вытекала вода – прямо на мои бутерброды, которые кто-то аккуратно пододвинул к горлышку. Свой же сэндвич Томми предусмотрительно держал в руке.
– Упс. – Томми пожал плечами.
Это был весь мой обед и вся моя вода. Осталось одно лишь яблоко, которое мама утром так долго уговаривала меня взять, а я все отказывалась, почему – сама не знаю… У меня защипало в носу.
Не плакать, только не плакать, сказала я себе. Только не при нем. Я отвернулась и смахнула слезы с глаз.
В это время раздался голос мисс Джонсон:
– Дети, пора заканчивать! Нас уже ждет автобус!
Я выбросила свои мокрые бутерброды в мусорный бак, убрала пустую бутылку в рюкзак и, надкусив яблоко, пошла прочь.
Я брела к автобусу и как будто смотрела на себя со стороны. Мне было так жалко эту девочку с двумя косичками и с яблочным огрызком в руке, которую обижает Томми. А ведь этой девочке еще предстояло сидеть с ним рядом в автобусе всю дорогу домой.
За что Томми так невзлюбил меня? За то, что я не говорю по-английски? За то, что девочка? За то, что я из другой страны? Или просто так, потому что ему нравится обижать тех, кто не может за себя постоять?
Если бы я была дома, в Москве, я бы уж точно не дала себя в обиду. Я бы сказала Томми все, что я о нем думаю. (Хотя если бы это было в Москве, Томми, наверное, звали бы Васей или Петей.) Я бы объяснила ему, что никакие мигающие кроссовки не дают ему права обижать других людей, особенно тех, кто по какой-то причине не может ему ответить. А если бы это не помогло, я бы подошла к учительнице и сказала, что Томми обижает меня и что я отказываюсь ехать рядом с ним. Вот прямо так бы и сказала.
Но знаете, очень трудно постоять за себя, очень трудно дать отпор нахальному мальчишке, если дело происходит в Америке, а ты не знаешь английского. Что я могла сказать Томми? А мисс Джонсон? Ice-cream truck. My name is Anya. Roll on the floor. Pajama party. I pledge allegiance to the flag. Tooth Fairy. George Washington. Согласитесь, негусто.
Хоть Леша и говорит, что раскисать нельзя никогда, наверное, пару раз в жизни человеку все-таки можно чуть-чуть подкиснуть, и сейчас, мне казалось, был именно такой случай.
Мы выстроились в очередь и начали один за другим заходить в автобус, сдавая мисс Джонсон оранжевые футболки. Когда я дошла до своего места, Томми уже сидел у окна, грыз ногти и всем своим видом показывал, что эта поездка запомнится мне надолго.
И что мне было делать?
Мама учила меня, что, если мне грустно или я нахожусь в сложной ситуации, нужно закрыть глаза и мысленно перенестись в свое самое счастливое воспоминание, в то место и время, где тебе было так хорошо, как никогда. Там, говорила мама, можно набраться сил, чтобы справиться со своей проблемой.
Ну что ж. Я закрыла глаза и оказалась в лесу, на нашей с мамой черничной полянке. Я лежала у мамы на животе, буквой Т. Я смотрела на зеленое, с голубым кружочком, небо, и во рту у меня разливался кисло-сладкий черничный сок. Пахло хвоей и мхом. Где-то рядом стучал по стволу дятел: тук-тук, тук-тук.
И, словно напитавшись всем тем, что было здесь, вокруг меня, внутри меня, – черничным соком, и зеленым небом, и лесом, и мамой, – я вдруг вспомнила еще одно английское слово. Очень важное и нужное слово.
Конечно, как я могла его забыть!
– No! – закричала я на весь автобус. Я закричала так громко, что в окнах задрожали стекла и кожа чуть не лопнула на сиденьях. – No! No! No!
На мой крик прибежала мисс Джонсон, прижимая охапку футболок к груди. Она положила футболки на свободное сиденье и мягко взяла меня за плечи.
– Что тут происходит? – спросила она.
Томми вжался в кресло и еще глубже засунул себе пальцы в рот. Ага, испугался? Привыкай, Томми, больше я себя в обиду не дам.
Я посмотрела на учительницу и ответила спокойно, но твердо:
– Tommy – no.
Всю обратную дорогу я ехала рядом с мисс Джонсон – в первом ряду, позади водителя. Она деликатно молчала, у меня тоже не было желания разговаривать. Я сидела, прислонившись к окну, и смотрела на проплывающий мимо нас Нью-Йорк.
Это была не самая веселая экскурсия в зоопарк, что уж тут говорить. И не самый радостный день в моей жизни. Но грустно мне больше не было.
У меня было ощущение, как будто что-то мрачное, что-то плохое осталось в прошлом, позади нас, где-то там, в зоопарке – точно так же, как позади нас оставались многоквартирные дома, яркие вывески магазинов, зеленые дорожные указатели. Я твердо знала, что теперь ни одна мумия, ни один зоопарковый друг, ни один Томми больше не посмеет меня обидеть. А если посмеет, то я сумею за себя постоять.
Жалко только, что я не могла рассказать обо всем этом Лулу. Мне кажется, если бы мы еще когда-нибудь встретились с ней, она бы нагнула ко мне свою длинную шею и, шлепая огромными губами, сказала на своем жирафьем языке: «Анья, ты молодец».