Я пыталась протиснуться между ними, пыталась объяснить, что мне нужно пробраться к маме: – Мама! Мама! Mom! Mom! – но они не слышали меня. В ушах у них были наушники, наверное, они слушали аудиоэкскурсию.
Что же делать?
Я подошла вплотную к табуретке, повернулась лицом к туристам и замахала руками, как Леша, когда он встречал нас на перроне. Может, они наконец обратят на меня внимание?
И они обратили.
Они заулыбались, сгустились вокруг меня и стали фотографировать на свои мобильные телефоны. Они вздыхали от умиления, переговаривались между собой, а некоторые принялись сюсюкать со мной на смеси английского и какого-то своего языка.
– So cute! Какая милашка! – говорили они, а потом лопотали что-то непонятное.
А какая-то назойливая тетя – небось еще одна тетя Мотя – даже присела на корточки и начала гладить меня по голове и щупать мои косички, которые, между прочим, мама переплетала мне утром несколько раз.
У меня в голове тотчас же завыла сирена и замелькали красные и синие огоньки, словно пожарная машина ехала на пожар.
Никто, никто, кроме моей семьи, моих близких друзей и моего врача, не имеет права трогать меня! Так учила меня мама. А то, что нельзя вступать в разговоры с посторонними, было известно всем детям еще со времен Красной Шапочки.
Почему бы этой второй тете Моте самой не отрастить косички, и пусть тогда щупает их сколько ее душе угодно, подумала я. Или пусть разглядывает табуретку с колесом, для этого ее сюда и поставили! Но зачем трогать незнакомого человека, ребенка? Они же не трогают незнакомых взрослых!
Все, мое терпение лопнуло.
Я воспользовалась тем, что тетя Мотя сидела на корточках, а значит, была в не очень устойчивом положении. Я силой протиснулась между ней и ее подругой. Тетя Мотя потеряла равновесие и завалилась на пол. Стоявшие рядом бросились ее поднимать. Образовалась суматоха, и я смогла вырваться на свободу!
Но ни мамы, ни сотрудницы музея в том углу уже не было.
Я выбежала в коридор, там была толпа народу. Вдалеке, около лестницы я увидела мамины кудри и ее красное пальто.
– Мама, мама! – закричала я, но мама не слышала.
Она неспешно спускалась по лестнице, а я бежала за ней, продираясь сквозь толпу, и удивлялась, почему это она так спокойна, если только что потеряла ребенка. И почему с ней рядом нет папы, и почему он тоже не ищет меня?
Мама спустилась на первый этаж. Слава богу, подумала я, сейчас она остановится, чтобы взять в гардеробе мою куртку, и я наконец-то догоню ее. Но мама направилась прямиком к выходу.
Я ринулась за ней, но от волнения застряла во вращающейся двери, и мне пришлось проехать лишний круг, перед тем как я смогла выбраться на волю.
К тому времени, как я выбежала на улицу, мама была уже далеко впереди, и я еле разглядела в толпе ее красное пальто. Я бежала за ней один, два, три квартала, обегая фонарные столбы и баки с мусором, врезаясь в ничего не понимающих прохожих и не забывая при этом останавливаться у светофора и ждать зеленого света, потому что я все-таки очень благоразумный человек.
На четвертом перекрестке я остановилась.
У меня больше не было сил ни бежать, ни протискиваться через толпу, у меня вообще не было сил. К тому же мне было очень холодно. Конечно, это не московская зима, но все же был февраль, а на мне не было верхней одежды.
А еще, чего уж скрывать, мне было довольно грустно. Вокруг меня был этот чужой каменный город с его небоскребами и желтыми такси, которые гудели почем зря. Вот, вот до чего все дошло! Вот он, этот ваш Нью-Йорк! Елки-палки!
И тогда я встала посреди Пятьдесят третьей улицы на Манхэттене и что есть мочи закричала:
– Мама!
Я кричала так долго и так громко, так широко открывая рот, а на улице было так холодно, что, если верить Бабушке, я наверняка подхватила ангину, бронхит и двустороннее воспаление легких одновременно.
И, как оказалось, – не зря. Мама наконец обернулась и в недоумении посмотрела на меня.
Только это была не мама.
То, что происходило дальше, я помню смутно. Ненастоящая мама подбежала ко мне и принялась задавать какие-то вопросы. Потом, когда она поняла, что по-английски я говорю с трудом, она взяла меня за руку и отвела к полицейскому, который дежурил на перекрестке неподалеку. Тот проговорил что-то в квакающую рацию, и вскоре за мной приехала настоящая полицейская машина – такая, которую показывают в американских фильмах и в которой перевозят преступников, честное слово! – и увезла меня в полицейский участок.
Однозначно, предсказание печенья из китайского ресторана сбывалось.
В участке мной занимались двое полицейских в темно-синей форме с золотой звездочкой на груди. Все как в кино.
Одного из них звали офицер Гомес. Он был небольшого роста, мускулистый и бритый налысо. Другую звали офицер Паркер, у нее была темная кожа, она была крупная, с огромной копной тонких косичек, которые едва влезали под ее фуражку. Косички были похожи на те, что у Райли, только без бусинок.
Офицеры Гомес и Паркер посадили меня на стул и накрыли пледом, хотя в участке было тепло и я уже согрелась.
– What is your name? Как тебя зовут?