В парке было тихо. Солнце пробивалось сквозь листву и светлыми пятнами ложилось на лица проходящих по аллейке людей.
«Совсем по-серовски, – подумал Василий Иванович. – Люди, освещенные солнечным светом».
Воробьи прыгали, а Василий Иванович смотрел на них. Он был больше обескуражен, чем опечален свалившимся на него известием о болезни. Василий Иванович был писателем и, говорят, довольно неплохим. Все неплохие писатели так или иначе пишут о смерти. Бывает, что они делают это так часто, что потом уже ничего не боятся. В конце концов, написать о смерти можно сотню раз, а умереть на самом деле – только один.
Внезапно Василий Иванович вспомнил летние луга – зелено-желтое разнотравье, волной идущее под ветром. Когда-то он шел по этому лугу, задыхаясь от восторга. Поле казалось бескрайним, как море. Трава пружинила под ногами, стрекотали невидимые кузнечики, в ноздри ударял пряный аромат цветов. Ему казалось, что он может идти вечно и это поле никогда не закончится… И огромное счастье наполняло его до краев.
«Еще бы только раз», – подумал он, с ожесточением растирая глаза. Слова комом встали в горле. «Еще бы только раз увидеть», – хотел он сказать и не смог. Василий Иванович встал и медленно пошел по ровной асфальтовой дорожке.
Тридцать лет назад он уехал из России. Он говорил себе, родителям, всем окружающим, что больше так не может, что это выше его сил – жить в этой беспомощности, в страхе, в немом ужасе, обрушившемся тогда на всю страну.
– Бежишь, – сказал ему отец. – А от себя не убежишь, Васёк.
Он пытался оправдываться. Кричал, что это его жизнь, что он не хочет и не должен погибать тут во цвете лет на славу непонятно каким идеалам. Он был прав. Он и сейчас уверен, что был прав тогда. Но быть правым и поступать правильно – все-таки разные вещи. Америка его приняла. Да, может быть, она не приобрела в его лице Бродского или Набокова, но он честно работал и честно жил, и к нему не могло быть никаких претензий. Быть гением – дар судьбы, а быть хорошим
человеком – еженощный труд.
Василий Иванович иногда ездил на бывшую Родину. Когда на творческой встрече его спрашивали, скучает ли он по березкам, он говорил: конечно, конечно, это же наши корни, душа наша… и тонко улыбался. Он не лгал. Он просто не мог подобрать для себя определения того чувства, которое он испытывает по отношению к стране, где он родился, на языке которой мыслил и писал.
Бывшая Родина – ему не нравилось такое сочетание слов. Вообще, может ли что-то быть подлинно бывшим? Вот говорят: «бывший дом», «бывшая жена»,
«бывшие друзья», и значит, что эти события, места, люди прошли, исчезли с карты твоей жизни. Так ли это на самом деле? Ты не заходишь в дом, но он всё еще стоит. Ты можешь не говорить с женой, с которой развелся много лет назад, но от этого она не перестанет существовать и уж тем более не перестанет звонить с пустыми вопросами. С друзьями всё понятно – интересы поменялись, стало не по пути, но они тоже спокойно продолжат жить и дышать вместе с тобой одним и тем же земным воздухом. Что значит «бывшие»? Что значит «было»? Если думать, что время едино в сути своей, значит, они всё еще есть без приставных слов, обозначающих прошедшее действие. Да и, в конце концов, даже если что-то у тебя было, а теперь нет, – всё равно! Остались воспоминания, мысли, чувства – частицы того, что ушло. Всё это живет внутри тебя. А ты – здесь. Ты же для себя не бывший.
Из поездок он возвращался в Нью-Йорк. Говорил себе, что испытывает радость, когда изредка выбирается в Центральный парк и, как турист, кормит хлебом сдобных уток. При этом деревья были обычными деревьями, пруд – прудом, а утки – просто птицами. Он говорил, что ему нравятся высокие величественные стены университета с вековой историей и он любит свой кабинет с окном во двор, где гуляют модные пестрые студенты. Приличное заведение, думал он рассеянно, не то что провинциальная серая школа с промозглыми классами и безликими коридорами, где было так весело, так легко.
Василий Иванович достал из кармана мобильный телефон. Набрал номер.
Лёша, – сказал он в трубку. – Лёша, я хочу поехать в Россию. Давай со мной? Куда? – он назвал город. – Когда? А посмотри, пожалуйста, рейсы. Хоть сегодня. Не шучу. Серьезно. Да, дело срочное. Я к тебе приеду.
Когда они переехали, Лёше было всего три года. Он пошел здесь в детский сад, а затем в школу, а потом в колледж. Английский язык – родной, французский – учил в школе, русский – чтобы общаться с родителями, как он сам шутил. Чтобы этот странный мир принял их быстрее и охотнее, Василий Иванович сознательно выбрал для жизни дом подальше от русских кварталов. Так что в окружающей его сына среде улицы, учебных заведений, рабочем кругу привычнее было слышать
«Алекс», но с не свойственной Василию Ивановичу сентиментальностью он упрямо звал его или Лёшей, или – по случаю – Алексеем. Лёша отворил ему дверь квартиры.
– Вот, я посмотрел рейсы, – сказал сын, двигая к нему ноутбук. – Завтра утром удобный перелет, если тебе так срочно надо. Кстати, зачем?
