Ромашки, – сказал Василий Иванович, улыбнулся, добавил: – Клевер. Васильки.
Что? – вежливо спросил Алексей и, кажется, вздохнул про себя. Он привык, что вместо вразумительных ответов на вопросы, от которых хотелось бы уйти, люди, подобные его отцу, несут какую-то околесицу вместо откровенной лжи. Это называется «творческий человек».
– В детстве родители отправляли меня на лето к бабушке. Твоей прабабушке. Вера Афанасьевна её звали. Она очень рано вставала – деревня, хозяйство, понимаешь? Не понимаешь… Ничего. Я вставал вместе с ней в пять утра, а досыпали мы уже днем – устраивали себе перерыв на часок. Вечером, бывало, ходили через луг к лесу. Какой это был луг, Лёша! Ромашки, клевер, львиный зев, ковыль, пастушья сумка, васильки! – Василий Иванович чувствовал, что рассказывает сбивчиво, но ничего не мог с этим поделать. – Я часто пишу, что в мире всё скоротечно и ничто не стоит на месте. Всё меняется – это закон природы. Я думаю: а изменился ли тот луг? Может быть, я неправ. Может быть, есть вещи, которые остаются неизменными?
Леша молчал. Он пытался представить себе луг и лес, но перед его мысленным взором возникали только аккуратные стриженые газоны.
Первое время было тяжело – это он помнил. Отец говорил: ни шагу назад, и сам, человек с высшим образованием, кандидат наук, шел разгружать вагоны. Алексей восхищался отцом, гордился тем, что может назвать себя русским. Хотя в глубине души и вообще он знал, что, прежде всего, он американец с русскими корнями, каких много. Полностью понять то, о чем часто говорили его родители, в частности отец, было трудно. Слова произносили знакомые, а их смысл упорно ускользал от него, будто бы они переходили на не известный науке язык, сотканный из воспоминаний, неуловимых сентенций другого мира, в котором сам Алексей никогда не жил. Другая прошивка. Другой культурный код, не поддающийся его неуверенным хакерским атакам.
– Ты хочешь полететь туда, в ту деревню? – спросил он, внимательно глядя на отца. – Увидеть этот луг?
Да, – коротко ответил Василий Иванович. – Мне это очень нужно, Лёша. Полетишь со мной?
Они приехали в аэропорт налегке. Алексею показалось, что отец, была бы его воля, взял бы с собой только паспорт и очки.
–Мы ненадолго, – говорил Василий Иванович, почему-то отводя глаза. – Одна нога здесь, другая там. Покажу тебе бабушкин дом. Могилы в порядок приведем. Троица недавно прошла. Надо.
«Столько лет было не надо, а сейчас вдруг понадобилось», – подумал Алексей про себя, но промолчал. Пока ждали приглашения на посадку, он пытался гуглить слово «Троица». Поисковик выдавал информацию про богословские термины, праздники и многочисленные картинки с тремя скорбными ангелами.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – сказал Василий Иванович, мимоходом взглянув в его телефон. Объяснить не успел или не захотел: объявили их гейт, и отец ушел вперед.
Тридцать лет – это много или мало? Звучит, будто бы много, особенно если приплюсовать к ним предыдущие двадцать восемь. Василий Иванович не мог жаловаться на судьбу. Чем он может измерить качество своей прошедшей жизни? Написанными книгами, прочитанными лекциями, созданной семьей, количеством комнат в квартире, счетом в банке?
Курицу или ягненка? – спросила милая китаяночка в кителе стюардессы.
– Курицу, пожалуйста, – сказал Василий Иванович. – И «Бейлис» с кофе, пожалуйста.
Когда самолет наконец опустился на бетонку в российском аэропорту, где у них была пересадка, Алексей отключил режим полета на телефоне и увидел четырнадцать пропущенных от матери. Он удивился. Пересчитал. Четырнадцать: двенадцать раз с интервалом в час и два звонка один за одним, когда они только вылетали. Он перезвонил.
Василий Иванович сидел на высоком стуле возле стойки и ждал заказанный капучино. Со странным умилением он смотрел новости на небольшом телевизоре над кофемашиной. В новостях говорили на русском, и субтитры шли на русском и не думали даже переключаться на какой-то другой язык. И мальчик за стойкой взял у него заказ на русском. Это было логично и выше всякой логики вместе с тем. Он помахал рукой Алексею, замершему на другом конце зала. Сын подошел, и по его изменившемуся лицу Василий Иванович понял, что раскрыт.
Бармен принес капучино в белых фарфоровых чашках на белых круглых блюдцах. На тарелочках лежали пакетики с сахаром и печенье. Василий Иванович пододвинул сыну его чашку, аккуратно надорвал пакетик с сахаром и высыпал ему в чашку. Сказал на английском:
– Две ложки, да?
Мама говорит, что ей звонили из больницы, – резко сказал Алексей. – Ты сам всё знаешь. Тебе нужно срочно начинать лечение. Мы летим обратно.
– Зачем? – буднично спросил Василий Иванович. – Чтобы я прожил еще неделю? Полторы? Или четыре дня? Так я лучше проживу их здесь. Прогуляюсь по улицам памяти, так сказать. В церковь зайду.
– Ты можешь прожить еще годы, – возразил сын, отрывисто дергая лямки рюкзака: вверх-вниз, вверх- вниз.
Тогда я вернусь и проживу, – просто сказал Василий Иванович. – Лёша, пожалуйста. Я хочу пройтись по тому лугу.
