Мы идём, надеясь, что Сент-Клер последует за нами. Он идёт, и мы все стараемся не выдохнуть от облегчения. Мер и Рашми устремляются вперёд, в то время как Джош отступает к Сент-Клеру. Джош болтает о пустяках — о новой ручке, которую он купил для художественного класса, о рэперской песне о потных попках, что продолжает крутить сосед — и это помогает. По крайней мере, Сент-Клер показывает минимальные признаки жизни. Он бормочет что-то в ответ.
Я разрываюсь между группами. Я знаю, что вся такая паинька, но как бы я не беспокоилась по поводу Сент-Клера, меня также волнует прогул. Я не хочу проблем. Я оглядываюсь на США, и Джош стреляет в меня взглядом, который говорит: «Школа закроет глаза».
Надеюсь, он прав.
Наша любимая блинная в минуте ходьбы, и мой страх прогулять школу исчезает, как только я вижу, как продавец разливает тесто на сковородку. Я заказываю как обычно, тыкая пальцем на картину с банановым блинчиком с «Нутеллой» и говорю «пожалуйста». Мужчина льёт тёплый шоколад с лесным орехом по тонкому блинчику, заворачивает в него банан и посыпает ещё больше «Нутеллы» на верхушку. Как заключительный штрих, он добавляет совочек ванильного мороженого. Настоящая ваниль, с чёрными пятнашками.
Я начинаю стонать от удовольствия, сделав первый укус. Тёплый, клейкий, шоколадный и прекрасный.
— У тебя «Нутелла» на подбородке, — говорит Рашми, указывая вилкой.
— М-м-м, — отвечаю я.
— Хороший вид, — замечает Джош. — Как небольшая эспаньолка.
Я опускаю палец в шоколад и подрисовываю усы.
— Лучше?
— Возможно, если только ты строишь из себя Гитлера, — говорит Рашми.
К моему удивлению Сент-Клер фыркает. Я поощрена. Я повторно опускаю палец и добавляю на одну сторону завиток.
— Неправильно делаешь, — говорит Джош. — Наклонись.
Он прилагает палец на краю моего соуса, аккуратно рисует вторую половинку твёрдой рукой художника и затем исправляет мою часть. Я смотрю на отражение в окне ресторана и разглядываю себя с большими вьющимися усами. Ребята смеются и хлопают, а Мер делает фотку.
Мужчины в изящно повязанных шарфиках за соседним столиком смотрят на нас с отвращением, и я делаю вид, что кручу кончики моих нутелловских усов. Ребята хвалят меня, и наконец — наконец! — Сент-Клер дарит мне самую крошечную из малюсеньких улыбок.
Замечательное зрелище.
Я вытираю шоколад с лица и улыбаюсь в ответ. Он качает головой. Остальные начинают обсуждать странные виды растительности на лице — у Рашми есть дядя, который когда-то сбрил все волосы кроме тех, что росли по краю лица — и Сент-Клер наклоняется поговорить со мной. Его лицо близко к моему, глаза пусты. Голос скрипит.
— О том вечере…
— Забудь об этом, ничего страшного, — говорю я. — Я всё очистила.
— Что очистила?
Упс.
— Ничего.
— Я что-то сломал? — Он выглядит смущённым.
— Нет! Ты ничего не сломал. Ты просто, как бы, знаешь... — Я имитирую звук.
Сент-Клер качает головой и стонет.
— Прости, Анна. Я знаю, в какой чистоте ты содержишь свою комнату.
Я смущённо отвожу взгляд.
— Всё нормально. Правда.
— Я хотя бы дополз до раковины? Или душа?
— Она была на полу. И моих ногах. Совсем немного! — добавляю я, видя испуганное выражение на его лице.
— Меня вырвало на твои ноги?
— Всё нормально! Я сделала бы тоже самое, если бы оказалась в твоей ситуации. — Слова вырываются, прежде чем я успеваю прикусить язык. Я так старалась не упоминать об этом. На его лице отражается боль, но он переходит к другой теме с той же мукой.
— Я... — Сент-Клер смотрит на остальных, проверяя, что они всё ещё отвлечены разговором о волосах на лице. Они отвлечены. Он подвигает стул ещё ближе и понижает голос: — Я говорил тебе что-нибудь особенное? Тем вечером?
М-м-м.
— Странное?
— Просто... Я едва помню, что находился в твоей комнате. Но могу поклясться, что мы говорили о... чём-то.
Моё сердце бьётся учащенней, дышать тяжело. Он помнит. Вроде как. Что это означает? Что я должна сказать? Как бы меня ни волновал ответ, я не готова к этому разговору. Мне нужно больше времени.
— О чём?
Ему неуютно.
— Я говорил что-нибудь странное о... нашей дружбе?
Вот оно.
— Или моей девушке?
Вот оно. Я окидываю его долгим взглядом. Тёмные круги под глазами. Немытые волосы. Понурые плечи. Он так несчастлив, так не похож на себя. Я не преумножу его страдания, как бы ужасно мне не хотелось знать правду. Я не могу спросить. Даже если я ему нравлюсь, он не в состоянии начать новые отношения. Или согласиться на разрыв со старыми. А если я ему не нравлюсь, то, вероятно, я потеряю его дружбу. Всё так странно.
Прямо сейчас Сент-Клер нуждается в дружбе.
Я сохраняю лицо безучастным, но искренним.
— Нет. Мы говорили о твоей маме. И всё.
Это правильный ответ. У Сент-Клера словно камень с души упал.
Глава 17.
В кондитерской толстые доски из скрипучей древесины и люстры, усыпанные звенящими рядами тёмно-жёлтых кристалликов. Они сияют, как капельки мёда. Женщины за прилавком кладут необычные пирожные в коричнево-белые полосатые коробки и перевязывают каждый пакет бирюзовой лентой и серебряным колокольчиком. Очередь немаленькая, но все терпеливо ждут, наслаждаются обстановкой.
