— Я в курсе, — ворчливо произносит он. Я захожу внутрь. Его комната... неопрятней, чем я видела её в первый раз. Грязная одежда и полотенца сброшены в кучу на полу. Полупустые бутылки с водой. Содержимое школьной сумки под кроватью, смятые бумажки и чистые листы. Я подозрительно принюхиваюсь. Сырость. Это место пахнет сыростью.
— Как ты мило обустроил это местечко. Колледж-шик.
— Если пришла критиковать, обратную дорогу ты знаешь, — бормочет он в подушку.
— Не-а. Ты знаешь, как я отношусь к мусору. Он ведь такой… однофункциональный.
Сент-Клер многострадально вздыхает.
Я убираю стопку учебников с его рабочего кресла, и из страниц выпадает несколько эскизов. Все тёмно-серые рисунки анатомических сердец. До этого я видела лишь его каракули, ничего серьёзного. И хоть по правде Джош сильнее в технической части, эти рисунки прекрасны. Сильны. Страстны.
Я подбираю их с пола.
— Они удивительны. Когда ты их нарисовал?
Тишина.
Я осторожно возвращаю сердца обратно в учебник по основам государства, стараясь не запачкать рисунки.
— Так. Сегодня мы празднуем. Ты единственный мой знакомый, что остался в Париже.
Ворчание.
— Немногие рестораны подают фаршированную индейку.
— Мне не нужна индейка, просто признание, что сегодняшний день особенный. Они об этом… — Я указываю на его окно, хотя он и не смотрит, — … даже не подозревают.
Он сильнее укутывается в одеяла.
— Я из Лондона и не отмечаю День благодарения.
— Пожалуйста. В мой первый день ты сказал, что ты американец. Забыл? Нельзя менять национальность как костюм по необходимости. Сегодня наша страна объедается пирогами и жарким, и мы должны присоединиться.
— Гм.
Всё идёт не так, как запланировано. Время сменить тактику. Я сижу на краю его кровати и толкаю его ногу.
— Пожалуйста? Большое пожалуйста?
Тишина.
— Ну же. Я хочу повеселиться, а тебе нужно подышать свежим воздухом.
Тишина.
Разочарование нарастает.
— Ты же понимаешь, день отстойный для нас обоих. Ты ведь не единственный здесь застрял. Я на всё согласна, лишь бы оказаться сейчас дома.
Тишина.
Я делаю медленный, глубокий вздох.
— Прекрасно. Хочешь знать, в чём дело? Я о тебе беспокоюсь. Мы все о тебе беспокоимся. Чёрт, да мы говорим о тебе целыми неделями, и я единственная, шевелю губами! То, что произошло — ужасно, но ещё ужаснее, что мы ничего не можем сказать или сделать, чтобы изменить ситуацию. Да, я ничего не могу поделать, и это меня бесит, потому что мне противно видеть тебя в таком состоянии. Но знаешь что? — Я отхожу в сторону. — Не думаю, чтобы твоя мама хотела, чтобы ты убивался над тем, что нельзя контролировать. Она хотела бы, чтобы ты продолжал пробовать. И думаю, она захочет услышать как можно больше приятных новостей, когда ты приедешь домой в следующем месяце…
— ЕСЛИ я приеду домой в следующем месяце…
— КОГДА ты приедешь домой, она захочет видеть тебя счастливым.
— Счастливым? — Теперь он вышел из себя. — Как я могу…
— Хорошо, несчастливым, — быстро отвечаю я. — Но она не захочет видеть тебя в таком состоянии. Она не захочет слышать, что ты перестал ходить на занятия, перестал пробовать. Она ведь хочет увидеть, как ты окончишь школу, забыл? Ты так близок, Сент- Клер. Не сдавайся.
Тишина.
— Прекрасно. — Это не справедливо, не рационально сердиться на него, но я не ничего не могу поделать со своими эмоциями. — Будь тряпкой. Забей на жизнь. Наслаждайтесь своим несчастным днём в постели. — Я иду к двери. — Возможно, ты не такой, как я себе представляла.
— А каким ты меня представляла? — раздаётся язвительный ответ.
— Парнем, который встаёт с кровати, даже когда всё плохо. Парнем, который позвонит своей матери, чтобы поздравить с праздником, а не станет от неё бегать, потому что боится её ответа. Парнем, который не позволит отцу-придурку победить. Но, видимо, я ошиблась. Здесь… — я обвожу рукой его комнату, хоть он и лежит ко мне спиной; он совсем не двигается, — … тебе, должно быть, очень уютно. Удачи. Счастливых каникул. Я ухожу.
Стоит дверь затвориться, как я слышу:
— Постой…
Сент-Клер резко распахивает дверь. Глаза заплыли, руки ослабли…
— Я не знаю, что сказать, — говорит он наконец.
— Так ничего не говори. Прими душ, надень тёплую одежду и иди ко мне. Я буду в своей комнате.
Я впускаю его через двадцать минут и замечаю, что у него влажные волосы. Он искупался.
— Проходи. — Я усаживаю его на полу перед кроватью, беру полотенце и вытираю его тёмные волосы. — Ты простудишься.
— Это миф, не знала?
Но он не останавливает меня. После минуты или двух, он слабо вздыхает, словно от облегчения. Я продолжаю медленно, систематически вытирать.
— Куда пойдём? — спрашивает он, когда я заканчиваю. Его волосы все еще влажные, и несколько локонов вьются.
— У тебя прекрасные волосы, — говорю я, сопротивляясь порыву зарыться в них пальцами.
Он фыркает.
— Я серьёзно. Уверена, тебя постоянно об этом говорят, но у тебя хороший волос.
Я не вижу лица Сент-Клера, но его голос становится тихим:
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста, — любезно отвечаю я. — И я не знаю, куда мы пойдём. Я просто хотела выбраться... в общем, решим на месте.
