- Боже мой! какие холодные руки! - сказал он.
- Ты испугал меня, - сказала она. - Я одна и жду Сережу, он пошел
гулять; они отсюда придут.
Но, несмотря на то, что она старалась быть спокойна, губы ее тряслись.
- Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас,
- продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая
невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.
- За что ж простить? Я так рада!
- Но вы нездоровы или огорчены, - продолжал он, не выпуская ее руки и
нагибаясь над нею. - О чем вы думали?
- Все об одном, - сказала она с улыбкой.
Она говорила правду. Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем
она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастье и о
своем несчастье. Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем:
она думала, почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для
света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно?
Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее. Она спросила
его о скачках. Он отвечал ей и, видя, что она взволнована, стараясь развлечь
ее, стал рассказывать ей самым простым тоном подробности приготовления к
скачкам.
"Сказать или не сказать? - думала она, глядя в его спокойные ласковые
глаза. - Он так счастлив, так занят своими скачками; что не поймет этого как
надо, не поймет всего значения для нас этого события".
- Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, - сказал он,
перервав свой рассказ, - пожалуйста, скажите!
Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него исподлобья
вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами. Рука ее,
игравшая со рванным листом, дрожала. Он видел это, и лицо его выразило ту
покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.
- Я вижу, что случилось что-то. Разве я могу быть минуту спокоен, зная,
что у вас есть горе, которого я не разделяю? Скажите ради бога!умоляюще
повторил он.
"Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не
говорить, зачем испытывать?" - думала она, все так же глядя на него и
чувствуя, что рука ее с листком все больше и больше трясется.
- Ради бога!- повторил он, взяв ее руку.
- Сказать?
- Да, да, да...
- Я беременна, - сказала она тихо и медленно.
Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз,
чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но
остановился, выпустил ее руку и опустил голову. "Да, он понял все значение
этого события", - подумала она и благодарно пожала ему руку.
Но она ошиблась в том, что он понял значение известия так, как она,
женщина, его понимала. При этом известии он с удесятеренною силой
почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения
к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он желал,
наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или
иначе разорвать скорее это неестественное положение. Но, кроме того, ее
волнение физически сообщалось ему. Он взглянул на нее умиленным, покорным
взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.
- Да, - сказал он, решительно подходя к ней. - Ни я, ни вы не смотрели
на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходимо
кончить, - сказал он, оглядываясь, - ту ложь, в которой мы живем.
- Кончить? Как же кончить, Алексей? - сказала она тихо.
Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.
- Оставить мужа и соединить нашу жизнь.
- Она соединена и так, - чуть слышно отвечала она.
- Да, но совсем, совсем.
- Но как, Алексей, научи меня, как? - сказала она с грустною насмешкой
над безвыходностью своего положения. - Разве есть выход из такого положения?
Разве я не жена своего мужа?
- Из всякого положения есть выход. Нужно решиться, - сказал он. - Все
лучше, чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь вижу, как ты мучаешься
всем, и светом, и сыном, и мужем.
- Ах, только не мужем, - с простою усмешкой сказала она. - Я не знаю, я
не думаю о нем. Его нет.
- Ты говоришь неискренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем.
- Да он и не знает, - сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать
на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на
глаза. - Да и не будем говорить об нем.
XXIII
Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так решительно, как
теперь, наводить ее на обсуждение своего положения и каждый раз сталкивался
с тою поверхностностию и легкостью суждений, с которою она теперь отвечала
на его вызов. Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не
хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это,
она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная,
чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор.
Но нынче он решился высказать все.
- Знает ли он, или нет, - сказал Вронский своим обычным твердым и
