он о чем-нибудь неважном шутил с братом.
- Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, - сказал
Алексей.
- Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в
понедельник тебя встретили в Петергофе.
- Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них
заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое...
- Да, но тогда не служат, не...
- Я тебя прошу не вмешиваться, и только.
Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя
челюсть его дрогнула,что с ним бывало редко. Он, как человек с очень добрым
сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок,
то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский
весело улыбнулся.
- Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивайся
пред ездой. Bonne chance, - прибавил он, улыбаясь, и отошел от него.
Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.
- Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher! - заговорил Степан
Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в
Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами.
- Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество. Когда увидимся?
- Заходи завтра в артель, - сказал Вронский - и, пожав его, извиняясь,
за рукав пальто, отошел на середину гипподрома, куда уже вводили лошадей для
большой скачки с препятствиями.
Потные, измученные скакавшие лошади, проваживаемые конюхами, уводились
домой, и одна за другой появлялись новые к предстоящей скачке, свежие,
большею частию английские лошади, в капорах, со своими поддернутыми
животами, похожие на странных огромных птиц. Направо водили поджарую
красавицу Фру-Фру, которая, как на пружинах, переступала на своих эластичных
и довольно длинных бабках. Недалеко от нее снимали попону с лопоухого
Гладиатора. Крупные, прелестные, совершенно правильные формы жеребца с
чудесным задом и необычайно короткими, над самыми копытами сидевшими бабками
невольно останавливали на себе внимание Вронского. Он хотел подойти к своей
лошади, но его опять задержал знакомый.
- А, вот Каренин!- сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. -
Ищет жену, а она в середине беседки. Вы не видали ее?
- Нет, не видал, - отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку,
в которой ему указывали на Каренину, подошел к своей лошади.
Не успел Вронский посмотреть седло, о котором надо было сделать
распоряжение, как скачущих позвали к беседке для вынимания нумеров и отправ-
ления. С серьезными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать человек
офицеров сошлись к беседке и разобрали нумера. Вронскому достался седьмой
нумер. Послышалось: "Садиться!"
Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на
который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он
обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей
лошади. Корд для торжества скачек оделся в свой парадный костюм: черный
застегнутый сюртук, туго накрахмаленные воротнички, подпиравшие ему щеки, и
в круглую черную шляпу и ботфорты. Он был, как и всегда, спокоен и важен и
сам держал за оба повода лошадь, стоя пред нею. Фру-Фру продолжала дрожать,
как в лихорадке. Полный огня глаз ее косился на подходившего Вронского.
Вронский подсунул палец под подпругу. Лошадь покосилась сильнее, оскалилась
и прижала ухо. Англичанин поморщился губами, желая выразить улыбку над тем,
что поверяли его седланье.
- Садитесь, меньше будете волноваться..
Вронский оглянулся в последний раз на своих соперников. Он знал, что на
езде он уже не увидит их. Двое уже ехали вперед к месту, откуда должны были
пускать. Гальцин, один из опасных соперников и приятель Вронского, вертелся
вокруг гнедого жеребца, не дававшего садиться. Маленький лейб-гусар в узких
рейтузах ехал галопом, согнувшись, как кот, на крупу, из желания подражать
англичанам. Князь Кузовлев сидел бледный на своей кровной, Грабовского
завода, кобыле, и англичанин вел ее под уздцы. Вронский и все его товарищи
знали Кузовлева и его особенность "слабых" нервов и страшного самолюбия. Они
знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь,
именно потому, что это было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у
каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура с нашитым крестом и
сестрою милосердия, он решился скакать. Они встретились глазами, и Вронский
ласково и одобрительно подмигнул ему. Одного только он не видал, главного
соперника, Махотина на Гладиаторе.
- Не торопитесь, - сказал Корд Вронскому, - и помните одно: не
задерживайте у препятствий и не посылайте, давайте ей выбирать, как она
хочет.
- Хорошо, хорошо, - сказал Вронский, взявшись за поводья.
- Если можно, ведите скачку; но не отчаивайтесь до последней минуты,
если бы вы были и сзади.
Лошадь не успела двинуться, как Вронский гибким и сильным движением
