растревожен и занят своими мыслями, что видел стрелки на циферблате, но не
мог понять, который час. Он вышел на шоссе и направился, осторожно ступая по
грязи, к своей коляске. Он был до такой степени переполнен чувством к Анне,
что и не подумал о том, который час и есть ли ему еще время ехать к
Брянскому. У него оставалась, как это часто бывает, только внешняя
способность памяти, указывающая, что вслед за чем решено сделать. Он подошел
к своему кучеру, задремавшему на козлах в косой уже тени густой липы,
полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мошек,бившихся над плотными
лошадьми, и, разбудив кучера, вскочил в коляску и велел ехать к Брянскому.
Только отъехав верст семь, он настолько опомнился, что посмотрел на часы и
понял, что было половина шестого и что он опоздал.
В этот день было несколько скачек: скачка конвойных, потом двухверстная
офицерская, четырехверстная и та скачка, в которой он скакал. К своей скачке
он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только так приедет, и
приедет, когда уже будет весь двор. Это было нехорошо. Но он дал Брянскому
слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав кучеру не жалеть
тройки.
Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта
быстрая езда успокоила его. Все тяжелое, что было в его отношениях к Анне,
вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, все выскочило из его
головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он
все-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи
вспыхивало ярким светом в его воображении.
Чувство предстоящей скачки все более и более охватывало его, по мере
того как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи
ехавших с дач и из Петербурга на скачки.
На его квартире никого уже не было дома: все были на скачках, и лакей
его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему,что уже
начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать про него и из
конюшни два раза прибегал мальчик.
Переодевшись без торопливости (он никогда не торопился и не терял
самообладания), Вронский велел ехать к баракам. От бараков ему уже были
видны море экипажей, пешеходов, солдат, окружавших гипподром, и кипящие
народом беседки. Шли, вероятно, вторые скачки, потому что в то время, как он
входил в барак, он слышал звонок. Подходя к конюшне, он встретился с
белоногим рыжим Гладиатором Махотина, которого в оранжевой с синим попоне, с
кажущимися огромными, отороченными синим ушами, вели на гипподром.
- Где Корд? - спросил он у конюха.
- В конюшне, седлают.
В отворенном деннике Фру-Фру уже была оседлана. Ее собирались выводить.
- Не опоздал?
- All right! Аll right! Все исправно, все исправно, - проговорил
англичанин, - не будьте взволнованы.
Вронский еще раз окинул взглядом прелестные, любимые формы лошади,
дрожавшей всем телом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из
барака. Он подъехал к беседкам в самое выгодное время для того, чтобы не
обратить на себя ничьего внимания. Только что кончилась двухверстная скачка,
и все глаза были устремлены на кавалергарда впереди и лейб-гусара сзади, из
последних сил погонявших лошадей и подходивших к столбу. Из середины и извне
круга все теснились к столбу, и кавалергардская группа солдат и офицеров
громкими возгласами выражала радость ожидаемого торжества своего офицера и
товарища. Вронский незаметно вошел в середину толпы почти в то самое время,
как раздался звонок, оканчивающий скачки, и высокий, забрызганный грязью
кавалергард, пришедший первым, опустившись на седло, стал спускать поводья
своему серому, потемневшему от поту, тяжело дышавшему жеребцу.
Жеребец, с усилием тыкаясь ногами, укоротил быстрый ход своего большого
тела, и кавалергардский офицер, как человек, проснувшийся от тяжелого сна,
оглянулся кругом и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила его.
Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, которая
сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась пред беседками. Он узнал,
что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не
развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые
останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая
его, почему он опоздал.
В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов и
все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с
эксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но
более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел
к нему.
- Ты получил мою записку? - сказал он. - Тебя никогда не найдешь.
Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь,
по которой он был известен, был вполне придворный человек.
Он теперь, говоря с братом о неприятной весьма для него вещи, зная, что
глаза многих могут быть устремлены на них, имел вид улыбающийся, как будто
