Городецкий хвалился, что работает над экспериментальным романом с необычной структурой повествования, с отсылками на опус магнум своего обожаемого писателя. Он говорил, что устал тратить время на стихи, ведь поэзия – выкидыш прозы, а прозу необходимо окучивать, в прозе возможностей больше и шире, пиши, экспериментируй со словом, со стилем. Фуфаева корила его за это, говорила, что он уходит в заумь, где и пропадёт окончательно.
Но он возражал:
– Для кого-то заумь, а для меня свобода. Вы просто ничего не смыслите в этом.
И вот я однажды по глупости поделился с ним своей мыслью, что мечтаю сочинить вещь всех времён и народов, которая приведёт разум людей в целом не к разрушению, а к пониманию, то есть к просветлению. Ведь вон Библии несколько тысяч лет, а человечество, читая её заповеди, её притчи, всё по-прежнему лажает и лажает. И вот когда я всё-таки сочиню эту вещь, я отрекусь от всех премий, денег, просто из-за одной цели: увидеть мир и его освобождение от всякой скверны.
Но Городецкий мне возразил, что у меня ничего не выйдет, ведь человек – такая дрянь, это продукт из влагалища в могилу, он пронесётся как одно мгновение, бам, и нет его. А я, видишь ли, своими рассказиками стремлюсь человека обессмертить. Вопрос:
Как-то мы с Бэмом курили на улице, и за нами увязался Городецкий. Он стрельнул у меня сигарету и спросил, как мне этот лепрозорий? Я ответил, что сойдёт.
Городецкий желчно оскалил прокуренные зубы и сказал:
– Чё, отыскал зерно в поле чертополоха, ды? А я вот хожу сюда третий год и охреневаю, ничего здесь не поменялось. Всё тот же горький чай, невкусное печенье, короче, полный зашквар. Вся эта их соборность – такая беспросветная дыра, что их уже не проймёшь. Так и будут ходить, городить чепуху, пить этот чай в этой Марианской впадине. Мы вместе, мля! Мы сила, йопт! И мелкодырчатых футурастов развелось как блох на шелудивой псине.
Бэма промолчал, не вступая в прения.
Городецкий сказал:
– Такими темпами этому клубу придёт звездец. Останется лишь слово, как на могиле. Вот увидишь. Я те говорю, всё так и будет.
Он спокойно наблюдал за тем, как сигарета затихает в его длинных пальцах, и промолвил:
– Вот когда я сдохну, со мной сдохнет и «ГородЛит», а это, поверь мне, случится скоро. Может, даже завтра. Я загнусь, как загибается и моё творчество. Я чувствую это.
Я увидел, как под его носом на тощей верхней губе блестела на солнце как неогранённый алмаз прозрачная сопля. Я не мог понять, почему она меня так привлекла, но что я действительно понимал, это то, как я не хочу отводить взгляда от неё и тем более не хочу слушать его бред. Я мысленно давал ему установку, чтобы он взял, развернулся и ушёл.
Его тон изменился с наглости на печаль:
– А ещё я хочу любви. А её в этом Городе нет. Совсем нет. Пустота. Одна лишь беспонтовая половая гребля.
Он оставил нас и, будто услышав мои мысли, направился по натоптанной заснеженной тропинке, но поскользнулся, зашатался; его тощие ноги разошлись в нелепом танце, и он грохнулся на спину. Полежал секунды две, будто осознавая, что упал, но поднялся, встал сам, мы ему не помогли. Его пуховик и джинсы были все в снегу. Он резко оглянулся на нас, смерил сконфуженным взглядом.
– Чего ты ржёшь, муфел?! – огрызнулся он на Бэма и, не отряхиваясь, ретировался.
Ещё один одинокий и дражайший человечек. Как много их таких неприметных, амбициозных страдальцев в этом голимом Городе.
И вот дёрнулся день, и врезали февральские морозы.
Я был слегка не в себе, то есть с бодуна. Меня мотало. В голове тяжесть, во рту сушняк.
Помимо похмелья я почувствовал внутри странную нервную дрожь. Я почему-то даже не хотел идти в «ГородЛит», но мой внутренний голос, мой дьявол, приказал мне пошевеливаться.
И тут я подумал, а ведь это сложившееся стечение обстоятельств что-то приближает, будто сама судьба меня ведёт к чему-то такому, чего я сам ещё не осознаю.
Я выкурил сигарету, выпил бокал кофе с двумя бутербродами, и вот только тогда я ощутил, что дышу и живу.
На запястье нацепил кварцевые часы (их циферблат разрисован в белую кирпичную кладку, а по центру выведена надпись
Солнце трещало в затвердевшей синеве небес, и кричали вороны на заиндевевших ветвях деревьев, будто потусторонние существа.
На чердаке было предостаточно народу.
Холодно. Зябли пальцы.
Люди сидели тихо, словно тени. Всего я насчитал двенадцать человек.
Я уселся рядом с Бэмом. Он тут же, не откладывая проблему в долгий ящик, мне радостно прошептал:
– Чувак-чувак, я придумал, чё напишу. Рассказ про двух наркош, которые оба-два сдохли в один день от передоза и попали в ад…
– И?
– И изнасиловали Сатану! Пхе-хе!..
Мы пили чай, спасаясь от лютого мороза.
