Очистив моллюсков, мы складываем их обратно в корзины и несем к яме, выкопанной с помощью наших моряков. Она выложена листьями папоротника и пышет жаром закопанных на дне углей. Я готовлюсь перевернуть корзину, чтобы высыпать в нее мидии, но Инесса останавливает меня. Она становится на колени у края ямы и принимаются по одной класть туда мидии. Нагнувшись, она укладывает каждую мидию так, чтобы между ней и соседней не оставалось места. Я опускаюсь рядом и принимаюсь делать то же самое. Мы работаем медленно и сосредоточенно, подталкивая мидии друг к другу. Я купаюсь в тепле, окутывающем мне лицо и руки. Когда корзины пустеют, вся яма покрыта темными овалами и мерцает, словно полна самоцветов. Мы покрываем мидии новым слоем папоротника, сверху кладем коврики из кедровой коры и подтыкаем края.
Две женщины льют в яму воду из большой корзины. Вода шипит, над ямой поднимается облако пара. Женщины несут вторую корзину, потом третью. Чем больше воды, тем сильнее валит пар. Спустя несколько минут он рассеивается и поднимается аромат тушеных мидий.
Коврик снимают, папоротник — теперь черный — убирают. Из ямы вырывается едкий запах мокрых углей. Раковины раскрылись, из каждой проглядывает оранжевый край. Мы выскребаем плоть — все еще сыроватую — и нанизываем мидии рядами на острые палки. Мы сохраняем даже жидкость из раковин: она выливается в короб для готовки.
Наливавшие в яму воду женщины выглядят довольными, когда видят палки с мидиями, выстроившиеся, как оранжевые солдаты. Одна что-то говорит Инессе, и все смеются. Инесса заливается краской. Не поднимая глаз, она собирает пустые раковины и бросает их в корзины, но при этом внимательно прислушивается к тому, что говорят женщины.
Наконец она зовет:
— Анна!
Жестом подзывает меня к себе. Мы берем по корзине с пустыми раковинами и несем их за окраину селения. Там рассыпаны тысячи, а то и миллионы раковин, уже выбеленных солнцем. Мы переворачиваем корзины. Раковины падают из них, гремя, неиссякаемым потоком, как тот, что льется из кувшина Водолея.
Окружающий мир начинает пробуждаться. Из сырой земли пробиваются тонкие зеленые побеги. На серых ветвях набухают почки. Птицы будят нас своим пением и порхают вокруг, держа в клювах клочки мха и веточки, из которых собираются вить гнезда. Зима подходит к концу. Скоро вернутся корабли.
Как-то редким днем, когда мы с Николаем Исааковичем оба не заняты, я говорю:
— Давай посмотрим, как там огород.
— Аня, огороды мало привлекают людей моря, — жалуется он.
— Это недалеко. Пожалуйста!
Поколебавшись мгновение, он кивает и встает.
Я веду его по тропе, вьющейся среди деревьев. Каркают потревоженные нами вороны, вдалеке шумит прибой. Новая жизнь протянулась по всему пути почками, побегами и мхом, ярко выделяющимися среди унылой палитры зимы. Запах растущей зелени тоже силен. Он требует внимания, и за надеждой на удовольствия, которую он предлагает, чувствуется напористость, словно новое время года изо всех сил пытается сбросить оковы. Весна хочет освободиться из-под власти зимы.
— Далеко еще? — бурчит муж.
— Почти пришли.
Мы минуем похожее на кубок дерево. Тропа сворачивает к морю. Мы то и дело перепрыгиваем через бегущие в океан ручьи. Вода оставила на песке вмятину, похожую на силуэт древнего дуба.
Когда мы доходим до огорода, я вижу, что он еще сильнее одичал и почти перестал выделяться среди окружающей растительности.
— Это он? — спрашивает Николай Исакович.
Присмотревшись, я замечаю, что весеннее буйство не обошло огород стороной. Сквозь зимний мусор пробивается лезвие зеленого побега. Рядом еще одно.
— Смотри! — показываю я. Отрываю кончик и даю ему понюхать.
— Лук? — спрашивает он.
— Открой, — говорю я и кладу кусочек ему в рот.
Убираю старую зимнюю траву. Еще слишком рано, но я не могу сопротивляться. Вонзаю плоский камень в почву и обвожу им вокруг растения, стараясь не задеть луковицу. Потом раскапываю. Нащупываю гладкую кожицу маленькой луковки. Рядом вторая. Я смахиваю землю с первой, потом мягко тяну, пока она не выскакивает.
В земле остается ямка, идеально круглая, словно в ней когда-то сидела огромная жемчужина.
— Дай сюда, — говорит Николай Исакович и берет луковицу за торчащий побег.
Вытирает ее о штанину. У него в руках остается невозможно белый и блестящий шарик с пучком волосатых корней.
Муж впивается в него зубами. Луковица хрустит. Он жует.
— Боже, как вкусно.
Вытирает подбородок.
Я смеюсь.
— Дай укусить.
Сок течет по моему языку. Он так нежен и сладок. Я откусываю еще, прежде чем передать обратно.
Каждому достается всего по три укуса. Луковица заканчивается слишком быстро.
— Что еще здесь есть? — спрашивает муж.
Я оглядываюсь, но еще слишком рано, поэтому я не нахожу ничего интересного. Пока не нахожу. Возможно, какие-то семена еще не дали всходов, какие-то побеги еще не пробились на поверхность.
Сажусь на землю, муж плюхается рядом.
— Колюжам ничего здесь не нужно, — говорю я. — Кроме картошки. Им нравится картошка.
Муж качает головой, словно не верит своим ушам.
