— Я должна быть здесь, при нем! Если он очнется и попросит воды или вина, я одна знаю, что ему дать!
Было очевидно, что ум императрицы на время изменил ей, и она плохо понимает происходящее и не сознает, что говорит. Анна, напротив, все понимала ясно, даже слишком ясно. О, она бы предпочла, чтобы ум ее помутился, как у императрицы, чтобы сознание изменило ей — тогда не было бы так больно! Но, увы, — все происходящее четко стояло перед глазами, и она не стала противиться, когда кто-то из убийц настойчиво попросил ее уйти. В последний раз бросив взгляд на мертвое тело любимого, Анна вышла из спальни.
Спустившись к себе, она некоторое время сидела на постели, не шевелясь. Одна мысль была у нее в голове и господствовала над всеми другими: «Он умер, его убили, его жизнь кончилась». Потом пришла другая: «Наша с ним жизнь кончилась. Твоя жизнь кончилась». А потом и третья: «Здесь тебе делать больше нечего. Эта комната — больше не твоя. И постель не твоя. Тебе надо собираться и уходить».
И она стала собираться. Взяла Библию, которую читала на ночь, щипцы для волос… Подумала, что надо, пожалуй, разбудить Глашу — ведь без горничной она не сможет собрать все вещи, положить их в сани… Да и кто даст ей сани?
Она еще ничего не решила, когда услышала наверху новые голоса. Анна прислушалась. Какой-то человек, видимо, пожилой, говоривший с сильным немецким акцентом, произнес:
«Я не могу писать «апоплексический удар», когда так много кровь. При апоплексический удар не бывает кровь. Надо мной будут смеяться мой коллеги».
«Нам все равно, кто будет над тобой смеяться и что скажут твои коллеги, — отвечал голос фон Палена. — Но если ты не напишешь правильное заключение о смерти императора, тебе придется узнать, что такое сибирская каторга. Ты этого еще не знаешь. А касательно крови, тебе надо будет ее смыть и зашить рану. И зашить хорошенько, чтобы ее не было видно. Подобный труд должен быть хорошо оплачен, и он будет оплачен».
«Хорошо, я напишу, но это совсем нелепо будет…» — пробормотал пожилой.
Анна поняла, что заговорщики привели доктора. Ей не хотелось дальше слушать эту комедию, и она нарочно пошла будить горничную, чтобы за ее возгласами и недоуменными вопросами не слышать голосов, доносящихся сверху.
И она действительно больше ничего не слышала. Не слышала, как ушел доктор, сделав свою работу. Как спустя некоторое время в спальню внесли гроб. Убитого одели в парадный мундир, зашитая доктором рана была тщательно скрыта. И только после этого в спальню привели наследника престола, Александра Павловича, ставшего в эту ночь новым императором России. Ей потом передавали, что Александр неподдельно горевал над телом отца и пролил немало слез. Но сама Анна этого уже не видела. Уложив вещи, она в это время была занята поиском саней, на которых могла бы уехать с набережной Мойки. Во всем дворце не осталось никого, кто бы мог помочь ей. Не было ни Обольянинова, ни Донаурова, ни Кутайсова. Дворцовый комендант не смел ничего решить без согласия главы заговорщиков фон Палена или же нового государя Александра. Только под утро к ней в комнату явился офицер, посланный Александром, с известием, что сани поданы. Выйдя в сопровождении Глаши и солдата, несшего вещи, через боковой вход, Анна села в сани и покинула дворец…
В ночь убийства Павла Анна мечтала заболеть, хотела, чтобы сознание покинуло ее. В родительском доме, куда она явилась под утро, это желание осуществилось. Десять дней она провела в горячке, и домашние опасались за ее жизнь. В бреду ей являлся Павел, говорил о любви, но она ничего не могла ему ответить — ведь тогда бы пришлось сказать, что у него свернута шея и вся голова в крови. А то ей казалось, что они путешествуют с императором по каким-то дальним странам, на диво прекрасным, и люди вокруг тоже чудесные, и нет никакого зла. Но потом появлялся какой-то офицер и на глазах у нее пронзал императора шпагой. И так было каждую ночь.
Впрочем, в этой болезни была для нее и своя выгода — она узнала о ней, только когда поправилась в конце февраля. А еще узнала, что за это время прошла присяга новому императору. Как водится, присягало все население империи: дворяне перед губернаторами своих губерний, податные сословия в церквях, перед священниками. Ей же, которая продолжала оставаться статс-дамой, приближенной ко двору, полагалось приносить присягу перед лицом самого императора. То есть ей пришлось бы стоять перед этим улыбчивым, уже начавшим лысеть молодым человеком и произносить слова присяги, зная при этом, что отец этого молодого человека был убит с его ведома и согласия.
Да, теперь она твердо была убеждена в этом. И хотя в ту ужасную ночь, ночь убийства, никто из заговорщиков не сказал, что Александр с ними в сговоре, это сквозило во всех их действиях, во всех речах. Нет, она не хотела присягать этому человеку. Мало того, она не хотела, не могла его видеть.
