Ужин меж тем начался. Государь был по-прежнему весел. Он расспрашивал Кутузова о военных действиях на Дунае, об обычаях и нравах турок. В какой-то момент император повернулся и взглянул в зеркало, что висело сбоку от стола. Поглядел в него какое-то время и рассмеялся.
— Что вы смеетесь, ваше величество? — спросил Кутузов.
— Да видишь, какое дело, — ответил государь, — зеркало совсем худое: я в нем вижу себя, а шея у меня на сторону свернута, словно сломана.
И он рассмеялся. Однако никто не поддержал его смеха. Все казались смущенными. Что касается Анны, то ей сделалось просто страшно. Она вдруг увидела — да, ясно увидела! — ту картину, что встала из слов Павла: он все так же сидит на стуле, но мертвый, со свернутой на бок шеей.
Она взглянула в этот момент на Александра. Наследник, обычно всегда спокойный и улыбчивый, был бледен, губы у него дрожали. Он явно не знал, как себя держать, что говорить. Мария Федоровна тоже была смущена. Она уже не выглядела такой уверенной, как в начале ужина.
Конец ужина прошел в молчании, словно сидели на поминках. И в этот вечер Павел почему-то не спустился в комнату Анны. Хотя она ждала его до полуночи, он так и не появился.
На следующий день во дворце царила нервозность. Караульные офицеры путали команды, солдаты плохо их выполняли, император от этого злился и даже раз пришел в бешенство, чего с ним давно не случалось. Впрочем, и он сам не помнил, что собирался делать в этот день, несколько раз менял планы, а после обеда заперся у себя в кабинете, и два часа никто не знал, что он там делал. Даже опытные лакеи словно сонного отвара напились, не помнили, где им встать, что подать, роняли посуду.
Контрастом с этой нервозностью были два сановника, явившиеся под вечер с докладами. Это были канцлер Никита Панин и шеф тайной полиции Петр фон Пален. Анна видела их, когда они шли к кабинету Павла. Оба являли собой воплощение спокойствия. Особенно ей понравилось выражение лица седовласого канцлера. Глядя на них, она подумала, что, раз у государя есть такие приближенные, ему, наверное, нечего бояться.
И, словно подкрепляя эту ее мысль, эту вернувшуюся уверенность в счастливом продолжении царствования, император в этот вечер исправил свою вчерашнюю оплошность и явился к ней. Свое вчерашнее отсутствие он объяснил усталостью и плохим настроением.
— А я не хочу являться перед тобой слабым и расстроенным, — говорил он. — Я хочу, чтобы ты всегда видела во мне образец мужества и стойкости, образец рыцарства. Вся моя слабость, злость, все мои недостатки должны остаться за порогом этой комнаты. Здесь, перед тобой, я являюсь другим человеком, лучше, чем обычно. Здесь я должен быть как король Артур, как Ричард Львиное Сердце!
— Ты раньше не говорил мне этого, — заметила она. — Теперь я понимаю, что вижу перед собой другого Павла, не того, какого знают прочие подданные. И оттого думаю о тебе лучше, чем другие.
— Да, но это не значит, что я обманываю тебя! — поспешил заверить Павел. — Всякий человек имеет слабые и сильные стороны, и вот наедине с тобой я являюсь сильной своей стороной. Но ты, с твоей проницательностью, всегда можешь догадаться о моих слабостях. И, верно, догадываешься…
— Да, я знаю о них. И знаю, что ты меня не обманываешь. Я очень, очень дорожу этим твоим желанием казаться со мной лучше. Пусть так будет всегда! Пусть я буду видеть короля Артура, но знать, что ты — всего лишь человек, с присущими тебе слабостями.
— Так и будет всегда, дорогая! А особенно так будет во время нашего с тобой путешествия. О чем, напомни, мы с тобой говорили в прошедший раз? Кажется, ты упоминала Миланский собор. А я придумал, где мы сможем побывать после Милана. Теперь, когда мы совершенно помирились с первым консулом Наполеоном, мы сможем съездить и во французские владения.
— Ах, я так бы хотела побывать в Париже! — воскликнула Анна.
— Ты будешь там, моя милая, к этому теперь нет никаких препятствий. Ты увидишь Версаль, этот истинно райский уголок, созданный гением французских королей, увидишь Лувр…
— Я все время мечтаю об этом, — призналась она.
— И твои мечты обязательно сбудутся, — уверенно проговорил государь.
И хотя в тот вечер он был у нее не так долго, чуть больше часа, и в полночь поднялся к себе, этот час ей показался длиннее иных дней.
Когда император поднялся к себе в спальню, Анна разделась и легла. Однако сон отчего-то к ней не шел. Она пролежала так около получаса — она знала это, потому что в ночной тишине услышала донесшийся сверху, из спальни императора, бой часов, пробивших половину первого.
