4. Следует указать, что, еще до того как начались
пятилетние состязания, сенат, пытаясь предотвратить всенародный позор,
предложил императору награду за пение и в добавление к ней венок победителя в
красноречии, Что избавило бы его от бесчестья, сопряженного с выступлением на
подмостках. Но Нерон, ответив, что ему не нужны ни поблажки, ни поддержка
сената и что, состязаясь на равных правах со своими соперниками, он добьется
заслуженной славы по нелицеприятному приговору судей, сперва декламирует
поэтические произведения; затем по требованию толпы, настаивавшей, чтобы он
показал все свои дарования (именно в этих словах она выразила свое желание), он
снова выходит на сцену, строго соблюдая все принятые между кифаредами правила:
не присаживаться для отдыха, не утирать пота ничем, кроме одежды, в которую
облачен, не допускать, чтобы были замечены выделения изо рта и ноздрей. В
заключение, преклонив колено, он движением руки выразил свое глубочайшее
уважение к зрителям, после чего, притворно волнуясь, застыл в ожидании решения
судей. И римская чернь, привыкшая отмечать понравившиеся ей жесты актеров,
разразилась размеренными возгласами одобрения и рукоплесканиями. Можно было
подумать, что она охвачена ликованием; впрочем, эти люди, равнодушные к
общественному бесчестью, пожалуй, и в самом деле искренно ликовали.
5. Но прибывшим из отдаленных муниципиев все еще
суровой и оберегавшей древние нравы Италии и обитателям далеких провинций,
приехавшим в качестве их представителей или по личным делам и непривычным к
царившей в Риме разнузданности, трудно было спокойно взирать на происходившее
вокруг них; не справлялись они и с постыдной обязанностью хлопать в ладоши: их
неумелые руки быстро уставали, они сбивали со счета более ловких и опытных, и
на них часто обрушивали удары воины, расставленные между рядами с тем, чтобы не
было ни мгновения, заполненного нестройными криками или праздным молчанием.
Известно, что многие всадники, пробираясь через тесные входы среди напиравшей
толпы, были задавлены, а других, проведших день и ночь на своих скамьях,
постигли губительные болезни. Но еще опаснее было не явиться на зрелище, так
как множество соглядатаев явно, а еще большее их число — скрытно запоминали
имена и лица входящих, их дружественное или неприязненное настроение. По их
донесениям мелкий люд немедленно осуждали на казни, а знатных впоследствии
настигала затаенная на первых порах ненависть принцепса. Рассказывали, что
Веспасиан, одолеваемый сном, смежил глаза, за что на него напустился с
ругательствами вольноотпущенник Феб; едва вызволенный заступничеством
благонамеренных и честных людей, он и впоследствии избег верной гибели[3], предназначенный судьбой для высокого
положения.
6. Вслед за окончанием состязаний скончалась Поппея;
причиною ее смерти был муж, который в припадке внезапной ярости ударил ее
беременную ногой. Я не склонен верить, что она погибла от яда, хотя некоторые
писатели сообщают об этом, скорее из ненависти к Нерону, чем из добросовестного
убеждения; ведь он хотел иметь от нее детей и вообще очень любил жену. Тело ее
не было сожжено на костре, как это в обычае римлян, но по обыкновению
чужеземных царей его пропитывают благовониями и бальзамируют, после чего
переносят в гробницу Юлиев[4]. Все же ей
были устроены похороны на счет государства, и Нерон с ростральной трибуны
произнес над ней похвальное слово, в котором говорил о ее красоте, о том, что
она была матерью божественного младенца, и о прочих дарах судьбы, вменяя их ей
в заслугу.
7. Убийство Поппеи, которому, наружно скорбя,
радовались все те, кто вспоминал о ее бесстыдстве и кровожадности, Нерон
дополнил новым злобным деянием: он воспретил Гаю Кассию участвовать в ее
погребении, что было первым предвестием грозящей ему беды. Она и не замедлила
обрушиться на него, а вместе с ним — и на Силана, хотя за ними не было другой
вины, кроме того, что Кассий выделялся своим унаследованным от предков
богатством и строгостью нравов, а Силан — знатностью происхождения и
скромностью, в какой проводил свою юность. Итак, Нерон направил сенату речь, в
которой настаивал на отстранении их обоих от государственных дел и обвинял
Кассия в том, что среди изображений предков он окружает почитанием и статую Гая
Кассия с начертанной на ней надписью: «Вождю партии»; ведь это — зародыш
гражданской войны и призыв изменить дому Цезарей; но для разжигания междоусобия
Кассий не только возвеличивает память ненавистного имени, он также сделал своим
сообщником Луция Силана, юношу знатного рода с честолюбивыми стремлениями,
чтобы выставить его знаменем переворота.
