Рената говорила по-немецки, но эта ее завеса, так безотказно действовавшая прежде, не помогла. Женщина, сидевшая напротив, заметив иностранку, тут же стала обсуждать ее со своей соседкой, отпуская такие замечания, что Рената, давившаяся смехом, вскоре выдала себя. Видя это, женщина тоже рассмеялась, но все не могла поверить в свое открытие и пыталась объясняться жестами и самыми простыми словами.
— Родина! — показывала она в окно, проводя рукой, как певец на сцене, и все вокруг улыбались.
В деревне не было прежней пустоты, памятной Алексею по детству. Все переменилось, городская озабоченность проникла и сюда. Исчезли с перрона вокзала девушки и подростки, часами провожавшие поезда. Их вытеснила нервная толпа пассажиров, штурмующих электрички, как автобусы. По шоссе, за вокзалом непрерывно неслись машины. Улица у дома Алексея была полна чужими людьми. Дядя едва мог сказать ему два слова, занятый детьми приехавшей к нему дочери, и в этом отсутствии воли, которую обычно давали детям в деревне, тоже чувствовался город.
Их встретили настороженно, беспокоясь за скрываемые от всех семейные заботы, и Алексей, глядя на двойняшек — своих племянников, ощущал, что он тут давно уже лишний, и жалел, что не догадался раньше отдать свою часть дома сестре. Он прошел в комнату, где в детстве, тайно влюбленный в сестру, играл с ней, и увидел тот же обклеенный белой бумагой потолок с простреленной матицей, увидел одностволку на стене и за низким окном у колодца — березу, посаженную в год его рождения. Береза давно уже не росла, а лишь безобразно толстела, подпиленная у верхушки из-за проводов, и Алексей решил вдруг, что он тут — в последний раз. Он сказал дяде и сестре об отказе от дома, как о деле, ради которого он приехал, и пошел с Ренатой на могилу бабушки.
Кладбище находилось в другой деревне. Надо было пройти лес по песчаной тропинке, в гору, потом пересечь поле, за которым тянулись две ниточки домов вдоль дороги, упиравшейся в церковь. Это и было Эдемское. Пекло солнце, идти по песку было трудно, но Алексей ничего не замечал, впервые забыв даже о Ренате.
Он думал почему-то о своей сестре. Муж ее оказался наркоманом, и детей в первое время у них не было. Алексей никогда не мог понять, отчего умная и красивая Ирина не бросила сразу этого круглолицего увальня, почему-то решившего, что он — художник. Первый год они часто ссорились, и родители мужа буквально выживали Ирину из дому.
Она кидалась в деревню или объявлялась вдруг у Алексея в Ленинграде и сочиняла длинные письма мужу. Однажды Алексей случайно увидел ее за этим занятием и долго вспоминал потом ее лицо.
После рождения детей Ирина будто сломалась. Их встречи с Алексеем почти прекратились. Изредка она жаловалась брату в письме, что не чувствует ничего кроме усталости и отвращения. Она писала, что дети не дали ей никакой радости, что она не представляет даже, как надо играть с ними, и пытается читать брошюры с описанием игр.
Муж ее с появлением детей стал убегать в мастерскую, и, как думал Алексей, видя его иногда, он перешел там с наркотиков на водку. Мать Ирины, в конце концов, не выдержала и поставила условие: или развод, или никакой помощи. Детям не было еще и года, Ирина не работала, но, несмотря на это, тут же прекратила все отношения с матерью. Алексей был тогда у сестры в Москве, и она плакала, оставшись с ним одна, говорила, что муж ей противен, но оставить его она не может.
Еще через год они получили 20-ти метровую комнату «до подхода», и ссоры Ирины с мужем как-то необъяснимо затихли. Алексей был там однажды и сразу ощутил, что ничего не изменилось. Разве что Ирина стала уставать еще больше и начала полнеть. Когда он пришел, ее муж молчаливо выводил детей гулять, и Алексей не мог подавить в себе отвращения от этой семейной сценки.
Ирина поняла, казалось, что ничего уже не ожидает ее в будущем, но именно в этом убеждении она обрела относительное равновесие и даже влюбилась в появившегося откуда-то на ее горизонте однокурсника. Она получала от него письма, словно отвечавшие через несколько лет на ее собственные к мужу, и была по-своему счастлива.
Алексей вспоминал Ирину до замужества, и все происходившее с ней ревниво виделось ему бессмысленным. Он опять, как и в случае со своей матерью, не мог отделаться от ощущения, что Ирина нарочно делает себе хуже.
Они как раз пришли. Церковь у зараставшего пруда и маленькое кладбище, куда он мальчишкой бегал смотреть, как хоронят и молятся, напомнили ему вдруг столько картин детства, что мрачное настроение его быстро переменилось.
