Некоторое время мы сидим в тишине, передавая сигарету из рук в руки. Начинается прилив, волны теперь мягко разбиваются о скалу, на которой мы сидим. Над нами духовой оркестр врывается в акустическую версию песни Стиви Уандера «Isn’t She Lovely». Радостные возгласы и смех разносятся по ступеням и сквозь деревья, и к тому времени, когда они достигают тишины берега, они звучат зловеще.
Когда вода покрывает песок вокруг нас, я засовываю сигарету в рот и наклоняюсь, рисуя линию на мокром песке.
— Вот.
Рори опускает на нее взгляд.
— Что это?
— Линия на песке.
Ее рот подергивается.
— Верно, и мы не можем пересечь ее.
Волны накатывают обратно, лениво омывая линию и размывая ее.
— Я знаю, каково это — подводить свою маму.
Заявление легко слетает с моих губ, прежде чем я успеваю его остановить. Рори выпрямляется, пронзая меня любопытным взглядом.
— Правда? — шепчет она.
Чувствуя тяжесть, нарастающую под моей грудной клеткой, я откидываюсь назад, опираясь на локти. Не остается незамеченным, как взгляд Рори скользит по моему торсу.
— Девять лет назад моя мама умерла от сердечного приступа, — мой взгляд переходит на нее, и когда я понимаю, что она не шокирована, я горько улыбаюсь. — Я уверен, ты уже знала это, потому что если есть что-то, в чем клан Бухты хорош, так это в сплетнях. Но чего они не знают, так это того, что сердечный приступ не был естественным.
Теперь она выглядит шокированной.
— Мне было двадцать семь, я только что прилетел в Дьявольскую Яму на каникулы. В тот год я действительно не хотел возвращаться домой, потому что знал, что мой отец и дяди планировали усадить меня и серьезно поговорить о том, чтобы я занял пост Капо. Я всегда знал, что рано или поздно мне придется это сделать, но бизнес в Лондоне процветал, и я не был готов отказаться от всего этого. В тот день, когда я приземлился, я решил сводить маму на ярмарку. Помнишь ту, что раньше стояла вон там, на северном мысу? — я киваю подбородком в сторону правой береговой линии.
— Та, которая сгорела дотла?
— Каждый раз, когда я возвращался домой, я приводил ее туда. Это была традиция, — я издаю кислый смешок, провожу рукой по лицу. — Она чертовски любила эту ярмарку. Не из-за аттракционов и игр, а из-за всех этих цыган в их повозках, обещающих предсказать ее будущее за пять долларов. Она впитывала все это дерьмо — все, что имело отношение к судьбе или везению. На самом деле, она прожила этим всю свою жизнь.
Холодный порыв ветра с Тихого океана проносится мимо нас, и я слышу, как у Рори стучат зубы. Инстинктивно я поворачиваюсь к ней лицом и плотнее закутываю ее в свой пиджак.
— В конце концов, мама посетила всех ясновидящих, которых хотела увидеть, и мы решили вернуться домой. Но уже темнело, и на ярмарке все только начинало оживать. Мы направлялись к выходу, двигаясь против потока толпы, когда все хлынули внутрь, поэтому не было ничего безумного в том, что парень пролил кофе на ее блузку, — я стискиваю зубы при этом воспоминании. Оно все ещё горит, спустя столько лет. — Конечно, моим первым побуждением было ударить этого парня прямо в челюсть. Это было несложно. Но мама умоляла меня не делать этого, — мои костяшки пальцев царапают камень, когда я сжимаю руки в кулаки. — Она всегда ненавидела насилие, вот почему она всегда была такой гребаной святой для всех. Она верила, что то, что она хорошая, компенсирует то, что остальные члены семьи плохие. Она пошла в уборную, и я немного попугал этого парня, но в итоге отпустил его, — я поворачиваюсь лицом к Рори, мои ноздри раздуваются. — Я, блять, отпустил его, — рычу я.
Ее маленькая ручка сжимает мой кулак. Теплая и мягкая.
— А что случилось с твоей мамой? — шепчет она.
— Я ждал возле женского туалета, пока моя мама приведет себя в порядок. Прошло пять минут. Потом десять. В конце концов, я начал чувствовать беспокойство. Что-то было не так, я просто знал это. Поэтому я вошел, выломал дверь кабинки и… — я поднимаю взгляд на небо и качаю головой. — Она просто лежала там, привалившись к унитазу. Мертвая.
Вздох Рори звенит у меня в ушах.
— Кофе…
— Это был раствор яда, который в течение нескольких минут вызвал у нее сердечный приступ.
— О, мой гусь. Анджело. Мне так жаль, — вздыхает она. — А потом твой отец…
— Через три дня у него было кровоизлияние в мозг, — я сажусь прямо, выпрямляя спину. Я не хочу сейчас говорить о своем гребаном отце. — В любом случае, я не смог найти того мудака с ярмарки ни бесплатно, ни за деньги. Должно быть, это был местный житель, потому что я помню, что у них на шее была татуировка футбольной команды «Красных Дьяволов». Но никто на Побережье не захотел говорить. Особенно Висконти.
— Так вот почему ты ушел?
— Я ушел, потому что мамы не стало. Кто-то ещё в семье должен был быть хорошим, чтобы компенсировать плохое. Это то, чего она бы хотела. Не пойми меня неправильно. Я далеко не святой. Но я пытаюсь держать себя в рамках, хотя в большинстве случаев это практически невозможно.
— Но Анонимные Грешники…
