Итак, наряду с механизмом ассоциации, обозначающим движение интеллекта «в одном плане, по поверхности», существует и движение вглубь, от одного плана сознания к другому, от схемы к образам, причем характерным признаком этого движения является чувство усилия. И здесь, в конце статьи, Бергсон затрагивает тему, о которой он рассуждал в тот же период в других работах и которая обозначает одно из наиболее важных направлений, ведших его к идеям «Творческой эволюции», – проблему причинности. Теперь она рассматривается в связи с проблемой усилия. Проведенный им анализ, утверждает Бергсон, позволяет предполагать, что «между импульсом и притяжением, между “действующей причиной” и “причиной конечной” существует… нечто промежуточное» – особая форма деятельности, которая, «будучи реальной причинностью, состоит в постепенном переходе от менее реализованного к более реализованному, от интенсивного к экстенсивному, от состояния взаимного включения частей к состоянию их рядоположения, одним словом, от схемы к образу. Это и есть интеллектуальное усилие, как мы его определили. В этом смысле оно является причинным отношением в чистом виде» (с. 156). Бросив ретроспективный взгляд на работы Бергсона, можно проследить эволюцию, уточнение его представлений об особого рода причинности – психологической, внутренне присущей сознанию и отличной от причинности материального мира. Теперь она заняла в его концепции вполне определенное место – между «импульсом и притяжением», т. е. между механической причинностью и целесообразностью. Куда приведет Бергсона эта эволюция, мы вскоре увидим.
В работах данного периода, в частности в «Интеллектуальном усилии», Бергсон упоминает сочинения американских философов-прагматистов У. Джеймса и Д. Дьюи, которые он внимательно читал, обнаруживая в них перекличку со своими идеями. И не случайно особой страницей философской биографии Бергсона стало его общение, преимущественно эпистолярное, с У. Джеймсом. Началось оно так. После выхода «Материи и памяти» Бергсон, – знакомый с некоторыми статьями Джеймса, послал ему эту книгу. Тог, правда, не сразу обратил на нее внимание, только пролистал, но в 1902 г. прочел и ее, и «Опыт», и 14 декабря 1902 г. направил Бергсону письмо, где выражал восхищение прочитанным. Джеймс, к тому времени уже маститый философ, профессор Гарвардского университета, автор пользовавшейся популярностью концепции, без колебаний поддержал своего французского коллегу, – и не просто поддержал, но дал его работе самую высокую оценку. «Материя и память», писал Джеймс, «совершает небольшую коперниканскую революцию», подобную той, какую осуществили когда-то «Трактат о принципах человеческого знания» Беркли и кантовская «Критика». «Я не сомневаюсь, что когда ее лучше узнают, она откроет новую эру в философских дискуссиях», – добавлял американский философ, считая, что главное в этой книге – «решительное упразднение дуализма и прежнего разделения субъекта и объекта в восприятии»[291]. Джеймс нашел в работах Бергсона много сходного с собственными идеями: он тоже понимал мозг как орган «фильтровки», а не порождения представлений, и отрицал «избитое возражение» противников бессмертия души, жестко связывавших сознание с наличием мозга. В то же время он замечал, что «Материю и память» следовало бы продолжить в направлении этики, космологии, космогонии, психогенеза и пр. Джеймс также прислал Бергсону свою книгу «Многообразие религиозного опыта» (впоследствии она сыграет важную роль в философских исканиях французского мыслителя).
