Анри Бергсон полностью

Бергсон учитывает тот факт, что как наука, так и метафизика в ходе своего развития сталкивались с опытом интуиции. Даже во «Введении в метафизику», где анализ как операция интеллекта отчетливо противопоставлен интуиции, подчеркивается и связь интуиции и интеллекта: во-первых, интуиция – именно интеллектуалъная симпатия, а во-вторых, интеллект исходит из конкретных интуиций; пусть начальные и смутные, но именно они доставляют наукам, в том числе психологии, их предмет исследования (с. 18). Так были сделаны многие научные открытия, которые Бергсон сравнивает с бросанием лота в чистую длительность: «Чем более живой была затрагиваемая реальность, тем глубже проникал лот» (с. 39); наука, правда, тут же переходила к анализу, осадки живой интуиции превращались в неподвижные символы. Наука вновь утрачивала связь с реальностью, но важен ее исходный пункт, нечто от которого всегда сохраняется в ней. И в метафизике происходил подобный процесс: забывая о данных непосредственной интуиции, лежащих в основе каждой философской системы, философия также останавливалась на символах, хотя по самой своей сути обязана была отказаться от них. Но если научный символизм в целом, по Бергсону, имеет право на существование, поскольку наука не выходит за рамки относительного знания, то символизм метафизический противоречит природе философии, способной давать не только символическое, т. е. относительное, знание, но и знание абсолютное (под абсолютным здесь понимается знание о реальности как таковой, пусть неполное, но верное).

Научный и философский символизм был доведен до предела, по мнению Бергсона, в учении Канта, который «снял тяжесть интеллектуальной интуиции – этого внутреннего балласта – с метафизики и науки» (с. 42), а тем самым нанес им столь тяжелые удары, что они до сих пор еще не оправились: им был приписан всецело относительный характер, поскольку за ними отрицалась способность проникновения в реальность как таковую, познание вещей самих по себе. Кант принял рамки разума за полностью застывшие и сформировавшиеся, взял интеллект в готовом виде, и потому наука была для него своего рода универсальной математикой, а метафизика – несколько измененным платонизмом. Из этого вытекало, что «наш разум организует природу и находит себя в ней, как в зеркале» (с. 43), что интеллект «не способен ни к чему иному, как только к платонизированью, т. е. к тому, чтобы всякий возможный опыт вливать в предсуществующие формы» (с. 44).

Действительно, Кант, разрабатывая положения о границах деятельности чистого разума, отрицал, в противоположность предшествуюшему «догматизму», существование у человека способности к интеллектуальной интуиции. Такая позиция Канта вытекала из всей его концепции априорных форм чувственности, неприложимых к вещам в себе. В интеллектуальной интуиции, в отличие от продуктивной способности воображения, действующей «вслепую», не только форма, но и содержание познания создавались бы самим субъектом; соединение чувственности и рассудка было бы тогда необходимым, а значит, предметы, создаваемые интеллектуальной интуицией, были бы уже не явлениями, а вещами в себе. Кант неоднократно в разных работах возвращался к мысли об интуитивном, божественном интеллекте-архетипе, в котором данные чувственности и рассудка объединялись бы не слепо и бессознательно, а с объективной необходимостью; следовательно, и идеи чистого разума имели бы в познании не регулятивное только, но конститутивное значение, и именно в этом смысле метафизика как наука была бы возможна. Но такое предположение Кант мог сделать, по всему смыслу своей концепции, лишь в отношении божественного, а не человеческого рассудка[299].