Анри Бергсон полностью

Метафизика, действовавшая вышеописанным образом, оказалась, по убеждению Бергсона, просто «игрой идей», не имеющей отношения к реальности, и стала жертвой «вечных пререканий между школами» (с. 23). Но подлинная метафизика должна поступать совсем по-иному, поскольку философия как таковая, в отличие от науки и обыденного познания, есть «бескорыстное постижение предмета в нем самом» (там же) и не руководствуется каким-то особым интересом, отличным от интереса познания истины. Она должна, отбросив неподвижные понятия и схемы, представляющие собой обычные орудия разума, переместиться в сам предмет усилием интуиции. А предмет ее особый – текучая, изменчивая реальность, длительность. «…Если метафизика возможна, то она может быть только тяжелым, даже мучительным, усилием, направленным к тому, чтобы пойти против естественного склона работы мысли, чтобы сразу войти, путем некоторого рода интеллектуального расширения, в ту вещь, которую изучают, словом, чтобы идти от реальности к понятиям, а не от понятий к реальности» (с. 29).

Но, задается вопросом Бергсон, если метафизика должна опираться на интуицию, если интуиция направлена на длительность, а длительность имеет психологическую сущность, то не придется ли философу замкнуться в созерцании самого себя? Напомним, что подобный вопрос вставал перед Бергсоном после «Опыта о непосредственных данных сознания», когда он решал задачу выхода к внешнему миру, обоснования возможности его непосредственного познания. В «Материи и памяти» он предложил свой ответ, глубинным метафизическим основанием которого стало утверждение о том, что внешний мир несет в себе нечто от сознания; как раз поэтому человек мог бы в принципе схватить в чистом восприятии всю реальность. Поэтому же, погружаясь в собственную длительность, мы познаем природу мира как такового: здесь, заметим, Бергсон делает шаг вперед, по направлению к «Творческой эволюции», где эта мысль получит развитие, но именно онтологическая концепция, сформулированная в «Материи и памяти», позволяет понять, почему интуиция, постигая нашу длительность, открывает нам и природу внешней реальности. Дело не в том, что эта реальность выводится из субъективности, из самосознания, а в том, что она тоже, как и индивидуальное сознание, причастна сверхиндивидуальной длительности – и именно в этой мере доступна интуиции. Симпатический контакт с предметами в акте интуиции возможен в конечном счете потому, что субъект соприкасается с ними в собственном сознании, выявляя содержащуюся в них духовность, т. е. то, что «единосущно» с его сознанием, обладает той же природой, – и духовность эта коренится в длительности высшего порядка. Поэтому метод интуиции, который имеет активный, даже насильственный характер, позволит, по Бергсону, выйти за рамки прежних идеализма и реализма, «утверждать существование предметов низших и высших по отношению к нам, хотя, однако, в известной мере находящихся внутри нас» (с. 30).