Анри Бергсон полностью

Обращение к интуиции откроет, полагал Бергсон, новые горизонты познания, даст доступ к конкретной реальности и поможет по-иному построить отношения философии и науки. «Философия, в истинном смысле интуитивная, реализовала бы столь желаемое слияние метафизики с наукой. Создавая метафизику в виде позитивной науки, – я хочу сказать метафизику развивающуюся и способную к бесконечному совершенствованию – она заставила бы позитивные науки в собственном смысле этого слова сознать свое истинное значение, часто гораздо более высшее, чем они его себе представляют. Она вложила бы более науки в метафизику и более метафизики в науку. Как результат, она имела бы восстановление непрерывности между интуициями, получаемыми различными позитивными науками время от времени в течение их истории, и только силою гения» (с. 39). Поскольку именно интуиция дает интеллекту материал, те проблески истины, которые позволяют ему не отлетать полностью от реальности, а сохранять с ней известную связь, то углубление и объединение этих интуиций открыло бы путь к истинному постижению реальности. Интересно, что Бергсон, довольно критически высказывающийся в этой работе о науке, видит и в самой науке пример необходимого поворота мышления. Так, анализ бесконечно малых он называет здесь «самым мощным методом исследования, которым располагает человеческий разум» (с. 36), а в современной ему математике усматривает усилие, направленное к тому, чтобы «заменить готовое создающимся» (с. 37); он вновь, как в «Материи и памяти», определяет предмет метафизики как «качественное дифференцирование и интегрирование», хотя и отрицает, что идеалом ее является, как полагал Декарт, универсальная математика. И такая позиция, надо сказать, вообще характерна для Бергсона: критическое отношение к науке всегда уживалось в нем с восхищением ее успехами, верой в возможность ее приближения к реальности.

Итак, в учении Бергсона постепенно обозначаются две тенденции: констатация границ науки, разделение областей науки и философии, и одновременно стремление сообщить спиритуализму точность и доказательность науки. «Философский метод, как я его понимаю, – писал позже Бергсон в одном из писем, – строго основан на опыте (внутреннем и внешнем) и не допускает заключений, в чем бы то ни было превышающих эмпирические рассуждения»[300]. Он четко разводит теперь дискурсивные, аналитические, символические функции мышления и интуитивные – те, благодаря которым и сохраняется связь мышления с конкретной реальностью, которые обеспечивают, в конечном счете, достоверность познания.

К этому же периоду относится еще один важный материал – письмо Бергсона к Леону Брюнсвику, где понятие интуиции увязывается с концепцией психологической причинности. Данное письмо, как можно понять из текста, представляло собой ответ Бергсона на возражения, выдвинутые Брюнсвиком против его трактовки причинности; Брюнсвик зачитал это письмо 26 февраля i 903 г. на заседании Философского общества во время состоявшейся там дискуссии. Приведем ряд фрагментов из письма: «Либо свобода – только бесполезное слово, либо она и есть психологическая причинность. Но нужно ли понимать эту психологическую причинность как эквивалентность между актом и множеством его предпосылок? Говорить так значило бы представлять себе психологическую и вообще всякую причинность по образу физической причинности, возвращаться окольным путем к… всеобщему математическому детерминизму… Если существует реальная психологическая причинность, она должна отличаться от причинности физической; если последняя предполагает, что при переходе от одного момента к следующему ничего не создается, то первая, напротив, предполагает, что посредством самого акта творится нечто такое, чего не было в предпосылках… Действуя, мы обладаем интуицией нашей творческой свободы; но тщетно мы пытались бы сохранить эту свободу в тех или иных состояниях, которые сознание выделяет в простом целом посредством серии схематических снимков, сделанных извне с (подвижного) единства целого. Используя Ваше выражение, я скажу, что именно в “плане" интуиции нужно искать свободу, а вне этого плана мы будем находиться в сфере анализа, который всегда представит нам, под именем свободы, лишь более или менее замаскированную необходимость… Я противопоставляю свободу необходимости не как чувство или волю – интеллекту, но как интуицию анализу, как реальное единство, пережитое и воспринятое изнутри, множеству снимков, которые можно сделать с него, как “непосредственно схваченное” сознанием – тому, что представлено опосредованно и более или менее символически»[301].