С.Л. Франк, размышляя о значении интуиции у Бергсона, выделил две основные трактовки этого понятия, встречавшиеся в истории философии: интуиция как чистое незаинтересованное созерцание, особое рефлексивное видение реальности, и «живое знание», взятое в аспекте внутренней жизни или «переживания». Так, античная философия классического периода приписывала наибольшее значение чистому созерцанию, усматривая в нем вместе с тем и высшую форму человеческой активности. Только у Плотина, полагает Франк (и в этом его мнение отлично от бергсоновского), созерцание преодолевается и замещается «живым знанием». Для Бергсона значима, по Франку, именно вторая форма интуиции: истина не дается взглядом на реальность извне, а открывается в имманентности нашей внутренней жизни. Если первая трактовка интуиции предполагала, что мышление «с точки зрения вечности» усматривает вневременную сущность реального, причем «чистое созерцание устраняет конкретные психические данные и созерцатель становится чистым, неподвижным “зеркалом мира”», что приводит к отрицанию становления, времени, то при втором понимании реальность схватывается как «жизнь», по образу жизни души, поскольку интуиция проникает в самую суть «витальности» и становления[303]. Таким различением задается, на наш взгляд, верный подход к интерпретации бергсоновской интуиции, и оно к тому же вполне согласуется с изложенным в работе «Психофизический параллелизм и позитивная метафизика» мнением Бергсона об отношении мышления и жизни. Именно в такой интуиции Бергсон увидел возможность противостояния ложному интеллектуализму (впоследствии он назовет его просто интеллектуализмом или «сухим рационализмом»).
Интуиция в концепции Бергсона – сложное понятие, имеющее различные значения. Во «Введении в метафизику» она понимается как особая, хотя и не экстраординарная, способность и одновременно – как философский метод. При внимательном анализе оказывается, однако, что интуиция как способ познания (даже в столь важной ее функции, как непосредственное постижение абсолютного) – это только один аспект понимания ее Бергсоном. Она выступает и как своего рода максима поведения, определяющая способ ориентации человека в мире, в сложных и меняющихся обстоятельствах жизни и судьбы. Бергсон часто писал о том, что интуиция не дается легко, что для достижения ее необходимо тяжелое, даже мучительное усилие, подобное своего рода обращению и способное изменить перспективу восприятия реальности и собственной личности. В литературе о Бергсоне давно отмечалось, что интуиция – это «знание-действие», что она «вовсе не является пассивным созерцанием, но требует напряженного усилия и приводит к творчеству», что, наконец, «интуиция – героический способ мышления»[304]. Данные суждения отражают неоднозначность понятия интуиции у Бергсона, вскрывают в нем глубинные пласты. Действительно, это понятие словно выражает призыв Бергсона: давайте отрешимся от привычек, ложных установок, стереотипов, сковывающих нашу свободу, сделаем над собой усилие, сбросим «наглазники», надетые на нас обыденной жизнью, – и тогда вещи предстанут в совершенно новом, неожиданном свете, мы прикоснемся к их сути. Обрести способность к интуиции – значит, по Бергсону, изменить сам образ жизни, научиться жить в длительности (а значит, в сфере свободы), видеть мир и самих себя в подлиннике, а не в поверхностных абстрактных формах. Таким образом, это продолжение той же темы подлинного и неподлинного, глубинного и поверхностного, которая впервые прозвучала в «Опыте о непосредственных данных сознания».
Бергсоновская концепция интуиции будет впоследствии несколько меняться и уточняться, поворачиваясь разными своими гранями. Мы не раз еще вернемся к этой теме, рассматривая идеи Бергсона в их эволюции.
