Итак, эволюция не представляет собой непрерывного движения вперед: на ее пути возможны и отклонения, и «топтание на месте», и возвраты назад. Те линии эволюционного развития, на которых сопротивление материи пересиливает, становятся тупиковыми; развитие на них сменяется регрессом, превращается в круговорот. И все же материя – не только препятствие, но и необходимое условие прогресса: ведь именно во взаимодействии с ней развиваются все новые и новые жизненные формы. Бергсон выделяет две главные причины такого «дробления» жизни: сопротивление материи и «взрывчатая сила» самой жизни (с. 120). Интересно, что при описании взаимодействия жизненного порыва с материей Бергсон сопоставляет этот процесс с человеческим опытом, в котором проявления свободы тормозятся автоматизмом привычки: «Наша свобода – самими движениями, которыми она утверждается, – порождает привычки, которые затушат ее, если она не будет возобновляться путем постоянного усилия: ее подстерегает автоматизм. Самая живая мысль застывает в выражающей ее формуле. Слово обращается против идеи. Буква убивает дух» (с. 145). Тема Мен де Бирана и Равессона – привычка в ее противодействии свободе – отчетливо слышится в концепции Бергсона. Но в наибольшей мере здесь сказывается влияние Плотина (на которого опирался и Равессон), его идеи о нисхождении Единого через ряд этапов в чувственный мир. У Плотина описан и обратный процесс – восхождения души из мира материи к Единому. Двойственный напряженный ритм нисхождения и восхождения ясно ощущается и в «Творческой эволюции».
В начале книги Бергсон пишет: «…в самой Вселенной, как мы увидим дальше, нужно различать два противоположных действия – “нисхождение” и “восхождение”. Первое только развертывает заготовленный свиток. Оно могло бы, в принципе, совершиться почти мгновенно, как это бывает с распрямляющейся пружиной. Но второе, соответствующее внутренней работе созревания и творчества, длится потому, что в этом и состоит его сущность, и оно налагает свой ритм на первое, неотделимое от него» (с. 47–48). Эта мысль, надо сказать, некоторое время остается неясной; проясняется она только к концу третьей главы. Правда, и до этого мы уже прочли, что жизнь – это «сознание, брошенное в материю» (с. 190), да и все сопоставления эволюции с человеческим сознанием, все рассуждения о «психологических причинах» эволюции давали понять, что именно является, по Бергсону, источником жизненного порыва. И действительно, в главе третьей прямо говорится о том, что «в истоках жизни лежит сознание или, скорее, сверхсознание» (с. 256). Оно-то и обозначает собой импульс к «восхождению», о котором шла речь выше. Если бы жизнь была самим сверхсознанием, она представляла бы собой чистую творческую деятельность. Но в действительности жизнь «неразрывно связана с организмом, который подчиняет ее общим законам инертной материи» (с. 243). Поэтому эволюция пошла именно таким путем, хотя жизнь на Земле в принципе могла бы принять совершенно иные формы, если бы развивалась в иных физических условиях и с иным «химическим субстратом».
