Итак, интеллект был создан в процессе эволюции для воздействия на неорганическую материю. «Человеческий интеллект, – пишет Бергсон, – чувствует себя привольно, пока он имеет дело с неподвижными предметами, в частности с твердыми телами, в которых наши действия находят себе точку опоры, а наш труд – свои орудия… наши понятия сформировались по их образцу, и наша логика есть, по преимуществу, логика твердых тел» (с. 33). Основное назначение интеллекта – практическое; он нацелен на фабрикацию-производство практически полезных вещей и орудий; фабрикация, в противоположность организации, имеет дело в основном с неорганизованной материей. Собственно, само человеческое действие, как было показано в «Материи и памяти», делит непрерывный поток материи на отдельные предметы, с которыми орудует интеллект, также приспособленный к потребностям действия. Но такое искусственное деление не согласуется с внутренней структурой материи, с существующими в ней естественными членениями. Впервые мысль о таких естественных разделениях прозвучала еще в «Материи и памяти». Во «Введении в метафизику» также говорится, напомним, о различии элементов, получаемых анализом, и частей как результата естественного деления. Правда, это плохо сочетается с постоянно подчеркиваемой Бергсоном идеей о непрерывности реальности, в том числе и внешней, – причем непрерывности не пространственной (в этом случае деление может осуществляться как угодно), а проистекающей из взаимопроникновения частей. Не случайно в «Творческой эволюции» можно встретить противоречащие друг другу суждения по этому поводу: хотя постоянно подчеркивается идея континуальности и взаимосвязи, присущих реальности, есть и утверждения о том, что «не все в природе взаимосвязано» (с. 125), что материя, в отличие от пространства, делится не как угодно, а в соответствии с «контурами реальных тел или их элементарных реальных частей» (с. 169). Здесь приводится платоновское сравнение хорошего диалектика «с ловким поваром, который рассекает тушу животного, не разрубая костей, следуя сочленениям, очерченным природой» (там же)[331]. И Бергсон, на наш взгляд, не предлагает какого-то однозначного решения, поскольку для него важно и утверждение о взаимосвязи, и подчеркивание качественных различий, которые как раз и преломляются в материи в виде естественных делений (разнородных частей, различных линий эволюции), – ведь в материи, в отличие от сознания, взаимопроникновение частей не абсолютно, она является принципом индивидуации. Как бы то ни было, существенно то, что «естественные разделения» остаются за пределами внимания интеллекта, который вырезает из материи, повинуясь нуждам действия, искусственные системы.
Общее эволюционное происхождение материи и интеллекта объясняет тот факт, что «материя сообразуется с интеллектом, так как между ними существует очевидное согласие… Один и тот же процесс должен был одновременно выкроить интеллект и материю из одной ткани, содержавшей их обоих» (с. 205), т. е. из неизмеримо более обширной реальности – жизни. И со своими функциями интеллект справляется вполне успешно, пока не переходит установленных ему эволюцией границ. В своей области – в сфере познания физических явлений и отношений между предметами – интеллект может давать и абсолютное знание; как уточняет Бергсон, – знание ограниченное, но не относительное, не искажающее свой объект. Однако, будучи лишь одной эманацией жизненного порыва, он не может охватить жизнь в целом, а познает только ту ее сторону, что необходима для практического действия. С аналогичной аргументацией, заметим попутно, мы встречались и в «Материи и памяти», где Бергсон отрицал за мозгом – одним из «образов» – способность дать представление о всей совокупности «образов», составляющих реальность.
