Итак, имея дело лишь с «инертным», повторяющимся и раздельным, видя в становлении только серию состояний, интеллект не в силах постичь движение, нечто непрерывное, изменчивое, живое; он витает в сфере абстракций, упуская из виду конкретное, творческое, непредвидимое, – короче говоря, не может мыслить эволюцию. Такова же и наука, орудием которой является интеллект, – наука, оперирующая с искусственными системами. Бергсон в обобщенной форме излагает здесь свои представления о позитивной науке, с которыми мы отчасти познакомились раньше; теперь они также получили эволюционное, а значит, метафизическое обоснование (ведь истинный эволюционизм и есть для Бергсона истинная метафизика). Позитивная наука, как творение чистого интеллекта, погружена, подобно ему, в атмосферу пространственное™ и видит в реальности внешние друг другу части, изолированные системы. Но в таких системах «известное состояние группы элементов может повторяться сколько угодно» (с. 45), здесь не создается ничего нового, а время не играет никакой роли. Возвращаясь к вопросу, рассмотренному когда-то в «Опыте», Бергсон замечает, что «абстрактное время t, приписываемое наукой материальному предмету или изолированной системе, состоит только из определенного числа одновременностей, или, в более общем плане, соответствий, и число это остается одним и тем же, каковы бы ни были по своей природе интервалы, разделяющие эти соответствия» (с. 45–46). Поскольку науку интересуют не сами интервалы, а их границы, предположение, что временной ноток стал бесконечно быстрым, ничего не изменило бы в ее формулах. А между тем, подчеркивает Бергсон, даже в материальном мире существует последовательность, и с этим фактом невозможно не считаться. Вот ставший уже хрестоматийным пассаж из «Творческой эволюции»: «Если я хочу приготовить себе стакан подслащенной воды, то, что бы я ни делал, мне придется ждать, пока сахар растает[332]. Этот незначительный факт очень поучителен. Ибо время, которое я трачу на ожидание, – уже не то математическое время, которое могло бы быть приложено ко всей истории материального мира, если бы она вдруг развернулась в пространстве. Оно совпадает с моим нетерпением, то есть с известной частью моей длительности, которую нельзя произвольно удлинить или сократить. Это уже не область мысли, но область переживания. Это уже не отношение; это принадлежит к абсолютному» (с. 46). Вот почему мир не может развернуться сразу, подобно «заготовленному свитку»: в реальном мире существует временная последовательность, т. е. длительность (сахар растворяется, и это процесс отнюдь не моментальный, он длится, что фиксируют чувства и сознание человека); но эту длительность, по Бергсону, упраздняет наука, интересующаяся не самим процессом, а только его конкретными моментами. Поэтому «системы, с которыми имеет дело наука, всегда существуют в мгновенном, постоянно возобновляющемся настоящем, а не в реальной конкретной длительности, где прошлое неотделимо от настоящего» (с. 56–57). И если в случае неорганизованной материи такая ситуация, в силу того, что длительность здесь ничтожна, не приводит к существенным искажениям реальности, то выделение искусственных систем в живой природе закрывает путь ее познанию. Непонимание, отрицание конкретной длительности лежит в основе особого рода метафизики, свойственной и человеку как носителю интеллекта, и науке, – естественной метафизики человеческого ума. Собственно говоря, именно эта метафизика, а не сама наука чаще всего становилась объектом критики Бергсона.
<p>Кинематографический метод интеллекта. О порядке и ничто</p>
