Многие выводы бергсоновского учения оказались значимыми для историков. Ведь в конце XIX века, когда Бергсон только начинал свои исследования, в их науке господствовала концепция исторического детерминизма. И гегелевская философия духа, и марксизм, и контовский позитивизм с его выделением трех стадий, которые обязательно проходит человеческий дух, способствовали утверждению идеи необходимости в истории. Этому в известной мере благоприятствовало и само развитие истории как науки: историки, воодушевленные открывшимися им возможностями все более полного познания прошлого, совершали экстраполяцию, продолжая выявленную ими линию исторического движения и в будущее, которое становилось тем самым вполне предвидимым, утрачивало момент творчества, новизны. «Историки не сомневались в том, что они познают прошлое таким, “каково оно на самом деле” (Ранке), что дальнейший прогресс знаний и раскрытие все новых цепочек причинно-следственных связей приведут к формулировке законов истории, обладающих такой же точностью и строгой применимостью, какие характеризуют законы природы (Бокль). При этом историк, естественно, сосредоточивался на конкретном исследовании и изображении прошлого и не был озабочен гносеологическими и теоретическими аспектами своей науки: все должно было выйти “само собою”… История познаваема – вот постулат науки “столетия историков”, и нужно признать, что он придавал исследователям большую уверенность в их работе. Историческая мысль редко обращалась на самое себя – с тем большей энергией историки изучали прошлое, и его реконструкция не внушала особых сомнений ни относительно процедур, при посредстве которых она достигалась, ни относительно убедительности получаемых результатов»[489]. Данную ситуацию поставил под вопрос и переосмыслил Бергсон, как это сделали в тот же период или несколько позже другие мыслители – неокантианцы, М. Вебер, В. Дильтей, О. Шпенглер, Б. Кроче, Й. Хейзинга и другие. Подобно им, Бергсон, предложивший новую трактовку времени и свободы, протестовавший против перенесения естественнонаучной идеи детерминизма на сферы, связанные с духом, с человеческим существованием, открыл историкам иные перспективы, показав, сколько творческого таится в их дисциплине, где они сами – отнюдь не пассивные «орудия верификации», подтверждающие, что все произошло именно так, как должно было произойти[490].
Бергсоновская длительность противостояла не только «фиктивному» времени науки, но и, по выражению A-И. Марру, «времени историографов, профессоров истории». Будущее в понимании Бергсона открыто, свободно, зависит от воли людей – подлинных творцов истории, а не пассивных ее свидетелей, жертв обстоятельств; реальность многолинейна, в самом процессе ее становления порождается множество возможностей, и ни одна из них не предопределена фатально. В бергсоновской философии, таким образом, содержались очень продуктивные для исторической теории идеи, и они довольно рано были восприняты. Уже Шарль Пеги в работе «Клио», написанной в 1909–1913 гг., поддержал Бергсона. Здесь он применил бергсоновскую концепцию длительности к проблематике философии истории и высказал идею о существовании длительностей народов и длительности мира, о том, что события в жизни народов и мира не подчинены чисто внешнему, хронологически однородному времени, не развертываются с одной и той же скоростью, в одном ритме; события не однородны, носят органический характер, им присущи собственные ритмы напряжения и ослабления, в них существуют моменты подъема и спада, точки кризисов[491].
