Бергсон понимал, что «логика ретроспекции» в историческом исследовании неизбежна, и замечал, что не призывает совсем отбросить эту логику, восстать против нее. Но он считал необходимым ослабить ее, сделать более гибкой, «приспособить к длительности». Ему важно было сформулировать эту проблему. А тем самым он высказал свое мнение в дискуссии, давно ведущейся в историографии и философии истории между сторонниками презентизма, переносящего современные способы мышления в прошлое, модернизирующего его, и защитниками антикваризма, стремящимися представить прошлое без привнесения в него элементов современности[497]. Подчеркнув активную позицию историка, Бергсон показал, что современность всегда вторгается в оценку прошлого, но призвал к осторожности в интерпретации исторического материала, к учету изменчивого и творческого характера самого человеческого бытия. Он применил к истории как науке заявленный еще в ранних работах подход, нацеленный на то, чтобы стать ближе к реальности, добиваться точности в ее исследовании и описании. Что же касается проблемы возможного и действительного, то позиция Бергсона не закрывает путь, как могло бы показаться, учету различных возможностей в истории и, соответственно, разным вариантам экспериментальной истории, в том числе контрфактическому моделированию. Его концепция виртуального существования и признание «негативно» возможного, т. е. того, что не является невозможным, вполне благоприятны для такого подхода. Продолжая его мысль, можно сказать, что историк вправе исследовать разные варианты развития, бывшие возможными в прошлом, и строить свои предположения о том, как могло бы пойти в зависимости от этого дальнейшее развитие. Правда, это уже иная проблема, и Бергсон ее специально не рассматривал. Вообще, как верно отмечает Р.-М. Моссе-Бастид, тема возможного и действительного в связи с историческим познанием разобрана Бергсоном чересчур кратко, здесь много недосказанного. Его представления о том, какой должна быть работа историка, лучше изложены в речи, произнесенной в лондонском Обществе психологических исследований, где говорится о том, что подлинная достоверность в этой сфере может быть достигнута в процессе исследования и сопоставления множества свидетельств; таков, вероятно, путь смягчения, ослабления логики ретроспекции, приспособления ее к реальности[498]. Но в целом размышления Бергсона о возможном и действительном – явный симптом возникшего у него в данный период интереса к проблемам философии истории, которые он впоследствии подробно рассмотрит в «Двух источниках морали и религии».
Как упоминалось выше, особая тема размышлений Бергсона в 1920-е годы – теория относительности А. Эйнштейна. Его интерес к идеям Эйнштейна привлек П. Ланжевен, выступивший с сообщением о них в 1911 г. на философском конгрессе в Болонье. Этот интерес понятен: проблематика времени и его связи с пространством, переосмысленная в теории относительности, была давним предметом исследований Бергсона. Вопросы об абсолютном и относительном времени, о последовательности и одновременности событий, о четырехмерном пространстве-времени прямо затрагивали его, поскольку обсуждались им еще в ранних работах (напомним, что задолго до Эйнштейна, в «Опыте о непосредственных данных сознания», он говорил о времени, каким оно предстает в науке, как о четвертом измерении пространства). Теория, утверждавшая относительность времени, не имела, казалось бы, точек соприкосновения с идеями Бергсона о длительности как абсолютном, конкретном, истинном времени. Ясно, что Бергсону важно было высказать свое отношение к этой теории, ставшей одним из наиболее ярких событий в науке XX века.
