Друзья Бергсона вспоминали, что в 20-е годы он не обсуждал в разговорах с ними некоторые темы – например, темы морали. Это время исследователи часто называют порой «молчания» Бергсона: оно свидетельствовало о глубоких внутренних процессах, происходивших в нем. Как считает, например, Р. Виолетт, в этот период, по мере усиления симпатий Бергсона к христианству, он постепенно преодолевал свою прежнюю ориентацию на идеи неоплатонизма (хотя это преодоление не было окончательным). Интересна в данном плане концовка работы «Возможное и действительное». Размышления об отношении возможного и действительного, отметил здесь Бергсон, – не сугубо теоретический вопрос. Они могут стать подготовкой к благой жизни, поскольку вытекают из переосмысления проблемы времени, а значит – творчества, жизни как таковой и роли в ней человека. Осознав самих себя как подлинных творцов, способных к усилию обновления жизни, люди перестанут быть рабами собственных нужд, рабами обстоятельств, почувствуют себя «хозяевами, связанными с великим Хозяином»[564]. Так тема времени соотносится с проблематикой ситуации человека в мире, его способностей к творчеству, к осмыслению истоков жизни, а значит, и собственных истоков, – и эта проблематика рассматривается уже с этикорелигиозных позиций. На первый план выдвигается способность человека к нравственному усилию, возвышающему его жизнь.
С 1928 г. Бергсон уже более охотно беседовал с друзьями на этические темы: период молчания подходил к концу.
Такова предыстория «Двух источников морали и религии», поставленных в этой книге проблем. Постепенно все эти размышления и выводы, обретя соответствующий контекст, сложились в единую концепцию.
Как вспоминал Ж. Маритен, «в один прекрасный день, без всякой рекламы, без уведомления в печати, так что для всех, даже для ближайших друзей автора, это было сюрпризом, труд, которого ждали двадцать пять лет, появился на книжных прилавках»[565]. Этот труд – «Два источника морали и религии», итог длительных раздумий Бергсона о судьбах человечества, возможностях его морального совершенствования, перспективах развития. Одновременно это – завершение всего его творчества, своего рода философское завещание, предостережение и напутствие людям. Изложенная здесь концепция является не только этико-социальным и религиозным учением, но имеет более общий философский смысл. По одной оценке, это «самый метафизический из всех трудов философа»[566]. Действительно, именно здесь решается вопрос об источнике жизненного порыва, выявляются предельные основания того начала жизни – «сознания или сверхсознания», о котором шла речь, пока еще в самой общей форме, в «Творческой эволюции». В «Двух источниках» прежние сюжеты тоже присутствуют, но рассматриваются уже под иным углом зрения; соответственно изменился и подход Бергсона к их анализу. Хотя его пристрастие к интроспективному методу сохранилось, этот метод служит целям уже не психолога, а моралиста: не просто человеческое сознание как таковое интересует Бергсона, а возможность ориентации этого сознания (а соответственно и поведения человека) в направлении, подсказанном христианскими мистиками.
Сам же человек выступает здесь прежде всего как член социума, носитель определенных моральных и религиозных ценностей и установок.
