Эти идеи прозвучали еще за полгода до войны, в выступлении Бергсона на заседании Академии юридических и политических наук 10 января 1914 г. Он говорил о том, что главной задачей философии является изучение человека, которое должно быть нацелено на восстановление равновесия между душой человека и его телом, нарушенного вследствие прибавления к телу искусственных органов – машин, орудий[554]. Отмеченная выше оппозиция, приобретшая вид противопоставления моральной силы силе материальной, или права – силе, пронизывает и размышления Бергсона о войне. Рефреном его выступлений уже в 1915 г. стала мысль о диспропорциях социального развития, связанных с установкой на прогресс промышленности, науки, вообще материальной стороны жизни; понимание такого прогресса как самодостаточного и не требующего соответствующих усилий в духовной, моральной сфере – это, по Бергсону, верный путь к худшему варварству[555]. Мысль эта, как вспоминает И. Бенруби, высказывалась Бергсоном в разговорах с ним еще в 1914 г. Бергсон был тогда настроен весьма скептически по отношению к возможностям духовного прогресса. Единственный бесспорный прогресс он видел в развитии техники, индустрии, самой науки, поскольку данные области тесно связаны с жизненными, практическими потребностями. Но это отнюдь не обусловливает нравственного прогресса, утверждал Бергсон. Современную ему эпоху он ставил в моральном отношении ниже средних веков, где самоотречение и самопожертвование были гораздо больше распространены, чем в XX веке. Особенность же современной жизни он усматривал в ее ориентации на материальное благосостояние. Хотя при этом развивалась демократия, она имела и опасные последствия: ведь рабочий, отмечал Бергсон, рассматривается теперь как низшее существо, тогда как при прежнем строе пропасть между хозяином и рабочим не должна была быть такой большой. Бергсон не ставил под сомнение необходимость демократического правления, но задавался вопросом, «почему рабочий должен быть социально низшим, почему деньги, богатство должны вырывать пропасть между людьми». Он, впрочем, не отрицал известного духовного прогресса в истории человечества, но видел его по преимуществу в развитии религии, считая, что христианство представляет собой прогресс по сравнению с иудаизмом, являясь его продолжением и завершением[556].
Разграничение между материальным и духовным прогрессом, проведенное Бергсоном во многих выступлениях военного периода, в наши дни кажется уже чем-то тривиальным, но, как замечает Ф. Сулез, в те времена оно вовсе не было таковым, а напротив, встретило непонимание и неприятие у ряда журналистов и философов. В 1915 г. в газете «Temps» началась публичная полемика с Бергсоном. Ему оппонировали, в частности, позитивисты, которые, вслед за Контом, защищали идею о необходимой связи между прогрессом в материальной сфере и в области нравственной[557].
Оценивая происходившие события, стремясь понять их истоки, Бергсон утверждал в речи при вступлении во Французскую академию (1918 г.)[558]: «Вся история Европы с появления Бисмарка [которого немного далее он назовет “гением зла”, воплотившим в себе “прусский дух” и превратившим всю Германию в огромный военный организм] есть развертывание одной огромной фразы, в которой наши солдаты поставят последнюю точку»[559].
