Такова была оборотная сторона патриотизма Бергсона, для которого в годы войны «существовала только Франция», – этим определялись и поступки, и суждения. Правда, его статья, где, при всех «перехлестах», сделана все же попытка объективного анализа, производит не такое удручающее впечатление, как, например, статья Вундта. Однако факт остается фактом – Бергсон действительно участвовал в пропаганде войны, изменив спокойствию и взвешенности в суждениях, которые отличали его в обычное время. Это нашло отражение во многих его работах данного периода, где общие философские темы часто преломляются сквозь узкую политическую призму. У Бергсона, с его устремленностью к глубинам, к сути, к подлинности такой переход в сферу «поверхностного», захваченность господствующими, «стадными» чувствами были особенно удивительны и неожиданны: ведь вся его ранняя доктрина предполагала борьбу с любой узостью и ограниченностью мышления, одно из выражений которой и являет собой национализм. Уже само его происхождение, жизнь в семье космополитов, где переплелись многие национально-культурные влияния, определяли более широкий взгляд на эти проблемы. К тому же, став объектом нападок Ш. Морраса и его сторонников, он неоднократно убеждался в том, чем чреваты национализм и шовинизм. Быть может, поэтому националистические настроения Бергсона не были ни длительными, ни прочными, а концепция, развитая им в поздний период, содержала в себе недвусмысленное осуждение национализма.
Во время войны Бергсон в ряде выступлений пытался осмыслить происходящее с философской точки зрения, выявить глубинные социокультурные причины войны, наметить перспективы выхода из создавшейся ситуации. Постепенно эта тема размышлений разворачивается в концепцию «тела» и «души» человечества. Собственно, сама эта линия анализа является развитием идеи, давно уже присутствовавшей у Бергсона. Ведь еще в ранних статьях, посвященных проблемам специализации и вежливости, он писал о том, что узкий специалист, лишенный творческого начала, по сути имитирует машину, автомат; человек, подчеркивал Бергсон, должен развивать живущие в нем потребности творчества, а не слепо следовать сложившимся привычкам и мнениям. Оппозиции статического и динамического, пространства и длительности, поверхностного и глубинного, интеллекта и интуиции – все это одна линия противопоставления устойчивых, «окостеневших» материальных форм творчеству, развитию, изобретению (но при этом, как отмечалось, противопоставления не абсолютного, а относительного, с постоянным подчеркиванием неразрывной связи того и другого). Теперь эта тема приобрела у Бергсона особое звучание. В концепции, намеченной в военный период, традиционная для бергсоновской философии проблема отношения души и тела, рассмотренная в «Материи и памяти» и «Духовной энергии», переносится в новую плоскость – в сферу социальной проблематики (а если учесть, какую философскую нагрузку несло у Бергсона понятие человечества, – то и в область глубинных метафизических вопросов).
