Таким образом, сходство двух форм морали состоит в том, что обе они внерациональны. Бергсон достаточно резко порывает с традициями этического рационализма и строит свою этику на иных основаниях. Главным объектом его критики становятся прежние рационалистические теории морали, в частности кантовская концепция категорического императива как высшего принципа практического разума. В эпоху Бергсона было уже достаточно ясно, что одна из ведущих идей немецкой классической философии – идея рационально устроенного мира, организованного на разумных началах и реализующего разумные идеалы, – очень мало соотносима с действительностью. Философы и социологи искали какие-то иные основания форм социальной жизни, общественных установлений и институтов. Один из подходов и был предложен Бергсоном, различившим в этих целях «статическую» и «динамическую» мораль. Бергсон признает тот факт, что в современных цивилизованных обществах моральная деятельность выражается в рациональных формах; но отсюда, считает он, вовсе не следует, что мораль коренится в чистом разуме. В самом деле, спрашивает Бергсон, как смог бы разум бороться против интереса или страсти? «Разум может лишь приводить разумные доводы, против которых не возбраняется выставлять другие разумные доводы» (с. 72), но и только. Сколь бы ни было сильно наше восхищение спекулятивной деятельностью разума, но если философы полагают, что его достаточно, чтобы заставить молчать эгоизм и страсть, то нужно, пишет Бергсон, поздравить их с тем, что они никогда не слышали в себе голоса этих чувств. И философы, утверждающие, что разум самодостаточен в вопросах морали, вынуждены для доказательства этого вновь вводить в скрытом виде какие-то иные силы. Если видеть в категорическом императиве, следуя Канту, саму форму морального поведения, то необходимо признать, по Бергсону, что он не может иметь своим истоком разум, так как разум не говорит решающего слова: он может предложить на выбор различные основания поведения, но определить тот или иной моральный поступок не в состоянии. Интеллект лишь выражает действие неких сил, более глубоких и изначальных. В статической морали это система привычек, устойчивых стереотипов поведения, подчиненного безличным социальным требованиям; в динамической – сверхрациональная, мистическая «эмоция», благодаря которой человек откликается на призывы великих моральных личностей, носителей высших принципов справедливости, любви и милосердия.
Особенно важно здесь для Бергсона доказательство того, что подлинного преобразования жизни невозможно добиться силами чистой теории. Продолжая критику интеллектуалистской этики, он подчеркивает, что интеллектуальное представление, которое надстраивается над эмоцией, само по себе, без опоры на чувственную сферу, не может ничего изменить в человеческом поведении. Не отвлеченные доктрины, сухие теории способны убедить человека, все происходит куда сложнее. Речь, таким образом, идет о важной проблеме, часто выпадавшей из поля зрения этического рационализма. Тенденция к расширению понятия рациональности, характерная для философии Бергсона, проявляется и здесь, обретая в сфере этики новые аспекты. Как когда-то в «Опыте», он стремится показать, что субъектом воления и действия, как и познания, является не теоретический абстрактный субъект, а живой человек, личность из плоти и крови, чье поведение не может быть объяснено одними лишь рациональными факторами.
