Великие реформаторы морали, по словам Бергсона, «сломали сопротивление природы и возвысили человечество для новых судеб» (с. 52). Фраза «моральные герои порывают с природой» встречается у него довольно часто, а вместе с тем он же утверждает, что всякая мораль, и статическая, и динамическая, в сущности своей биологична. При анализе статической морали Бергсон обнаружил источник обязанности, в конечном счете, в самом процессе биологической эволюции человечества, причем социальное выступило у него как «естественное». Представители динамической морали оказались в его описании носителями энергии, заключенной в жизненном порыве и позволяющей человечеству надеяться на дальнейший прогресс. «Идя от социальной солидарности к человеческому братству, мы… порываем с определенной природой, но не со всякой природой. Можно сказать, перефразируя Спинозу, что именно для того, чтобы вернуться к Природе порождающей, мы отрываемся от Природы порожденной» (с. 60)[578]. Здесь под порождающей природой надо понимать, очевидно, жизненный порыв, а под порожденной – закрытые общества[579]. В данном случае мы сталкиваемся со знакомой уже амбивалентностью бергсоновского биологизма. Уже в «Творческой эволюции», как мы неоднократно отмечали, стало очевидно, что биологизм этот – скорее внешний, что по существу философия Бергсона представляет собой особую форму спиритуализма, обосновываемую при помощи элементов философии жизни. При буквальном и расширительном понимании бергсоновского биологизма сразу возникла бы вся масса проблем, соотносимых обычно с натуралистическим обоснованием морали, и важнейшая из них – проблема свободы. Но у Бергсона собственно «естественным» является первичный уровень социальной детерминации: «природа порожденная», тоже в конечном счете связанная с духовным началом, представляет собой низшую (в сравнении с «природой порождающей») ступень духа, те «отложения» его, которые в наибольшей степени обусловлены влиянием материи.
Здесь, кстати, хорошо видно отличие взглядов Бергсона от теорий общественного договора (для него человек изначально социален), а также различие толкований «естественного» у Бергсона и ценимого им Руссо: для Бергсона естественное состояние, тождественное первичной стадии социального, вовсе не обеспечивает свободу, напротив, отдаляет от нее. Как верно отмечает А.Б. Гофман, «в отличие от многих других мыслителей XX века, продолжающих руссоистскую традицию, понятия “природа”, “природное”, “естественное” у Бергсона лишены заведомо положительных оценочных коннотаций: напротив, природа в человеке, человеческое естество могут быть для человека разрушительными и пагубными»[580]. (Эта тема прояснится в дальнейшем нашем анализе.) В «Двух источниках», где дается религиозное обоснование динамической морали, слово «природа» в применении к ней носит уже чисто метафорический характер – ведь истоком этических норм открытого общества является, в конечном счете, Бог, «первооснова жизни» (с. 269). Поэтому великие личности и выражают некую абсолютную точку зрения, позицию высшей моральности и социальности, которые не подавляют индивида, а лишь через его свободное творчество сами способны развиваться. В закрытом обществе, где существует не развитие, а круговорот, где будущее сходно с настоящим и не может принести ничего принципиально нового, время становится пространственным, выступает как циклическое, повторяющееся мифологическое время, противоположное длительности. Представители динамической морали, возвращаясь на путь движения жизненного порыва, а тем самым сливаясь с его истоком – Богом, прорывают этот круг, вновь делают возможными развитие и свободу. «Круг, создания которого захотела природа, был разорван человеком в тот день, когда он смог снова занять свое место в творческом порыве, продвигая человеческую природу вперед, вместо того чтобы вращаться на месте» (с. 214). Открытое общество идеально, Бергсон называет его «божественным». «Великие моральные личности, оставившие след в истории, протягивают друг другу руку через века, через наши человеческие грады; вместе они образуют божественный град, куда приглашают нас войти» (с. 71–72). Здесь явственно звучит, хотя и в особой интерпретации, августиновская тема «двух градов». И не случайно именно известное высказывание Августина «Ата, et fac quod vis» («Люби, и делай, что хочешь») приводит Бергсон в последней главе книги (с. 306): этот мыслитель, к которому он всегда проявлял живой интерес, стал особенно близким ему в поздний период.
