Подчеркнем содержательную связь концепции Бергсона с этической теорией Канта, во многом определившего основные подходы к проблемам морали в западной философии XX века. Прежде всего Бергсона сближает с Кантом сама трактовка этики как той области, где решаются важнейшие собственно метафизические вопросы. Как у Канта человек, принадлежащий одновременно к двум мирам, лишь в морали обретает свободу, так и у Бергсона человек свободен настолько, насколько он может и хочет откликнуться на призыв избранной личности, насколько он способен к подлинно моральной деятельности. Подобно тому как Кант подходил к проблеме свободы и необходимости, разграничив области вещей в себе и явлений, так и Бергсон поместил квазиприродный детерминизм в замкнутые общества, чтобы сохранить свободу в открытых. Но в то же время одной из важных черт этики Канта было утверждение автономии морали, ее независимости от иных способов мотивации – как натуралистических, так и религиозных. В концепции же Бергсона, напротив, натуралистическое и религиозное объяснения морали тесно переплетены; как статическая, так и динамическая мораль несамодостаточны: одна из-за полного подчинения «естественным» законам, другая в силу, во-первых, непосредственной связи с жизненным порывом, а во-вторых, отчетливой религиозной ориентации. Исследуя моральную обязанность открытого общества, Бергсон приближается к традиционному религиозному обоснованию морали, хотя его этическая концепция содержит в себе много нетрадиционных элементов, связанных, в частности, с тем, что в его понимании Бог, являясь источником новых моральных ценностей (именно он – гарант их общезначимости), представляет собой лишь последнюю инстанцию. Главное в открытой морали то, что непосредственно нравственные принципы исходят от избранных личностей, удостоверяющих их своим личным опытом.
Обращение Бергсона к христианскому мистицизму дало многим исследователям возможность утверждать, что он не создал этики, не определил новых нравственных перспектив. Так, Н. Мицуо пишет: «“Два источника” нельзя назвать этикой. Цель этой книги – не сформулировать новую мораль… но просто “объяснить” существующую мораль с точки зрения опыта и осветить реальное основание… нравственности. В конечном итоге то, что Бергсон называет моралью, – мораль христианства»[581]. С этим суждением согласна и М. Бартельми-Мадоль: Бергсон «скорее собирает ценности прошлого, чем изобретает нечто новое, а значит, “Два источника” – лишь “пролегомены” к будущей этике… Призвание Бергсона было скорее религиозным, нежели этическим»[582]. Вместе с тем, в книге «Бергсон и Тейяр де Шарден» она пишет о том, что в концепции Бергсона все же есть возможность для создания настоящей морали – той, которая только открывается, располагаясь в области, разделяющей статическую и динамическую мораль[583] (однако это, заметим, противоречило бы мысли Бергсона, который считал такую промежуточную мораль «рациональной моралью философов», остановившейся на стадии созерцания). Наконец, Р.-М. Моссе-Бастид полагает, что подлинная мораль могла бы быть обоснована с помощью понятия здравого смысла, поскольку он, с одной стороны, «базируется на неискоренимом стремлении к справедливости» и тем близок к открытой морали, а с другой, является «социальным чувством», что роднит его с моралью закрытой. «В нем реализуется, стало быть, та “смешанная” мораль, о которой “Два источника” говорят слишком мало и которая, однако… должна была бы составить главное в бергсоновской этике»[584].
Бергсон действительно не сформулировал новых нравственных принципов, но предложил новый способ обоснования этики, в рамках которого можно ретроспективно (в той мере, в какой здесь допустима «логика ретроспекции») выявить тенденции, ведущие к методологии исследования этических проблем, характерной для ряда философских течений XX века (в том числе персонализма и экзистенциализма).
