«Одумайтесь, примите верное решение!» – призывал он в «Двух источниках» человечество. Он обращался в том числе и к политикам, все еще надеясь на возможность взвешенных политических решений: не случайно его любимой максимой стала в эти годы следующая: «Нужно действовать, как человек мысли, и мыслить, как человек действия»[631]. Но политики, как известно, неохотно прислушиваются к философам, хотя у Бергсона был в этом плане и положительный опыт (вспомним Вильсона!). Внимательно следя за событиями, он видел, что они развивались по худшему варианту, и время несло с собой подтверждение не надежд, а опасений. В начале 1930-х гг. (вероятно, в 1934 г.) он направил послание Всемирному еврейскому конгрессу, где писал: «Опасность, которую я предсказываю, такова: если гитлеризм просуществует еще год и добьется среднего уровня экономического развития, пусть даже при помощи искусственных методов, путем подстегивания военной промышленности, антисемитизм в других странах несомненно ужесточится и станет более беспощадным. Если Гитлер, расправившись с евреями, сумеет вывести Германию из кризиса, другие страны попытаются последовать тем же путем. Судя по многим признакам, к этому и идет дело. Что можно предпринять для противостояния нарастающей волне антисемитизма? На мой взгляд, только одно: пусть евреи обратятся к разумным силам мира. Пусть они воззовут к цивилизованному обществу. Пусть голос их прозвучит по всему миру – не только ради спасения евреев, но ради того, чтобы абсолютный позор антисемитского варварства не лег пятном на все цивилизованное общество. Опасность возрастает час от часу. Варварство не дает ни секунды передышки. Защищая себя, евреи должны доказать свою правоту перед цивилизованным миром»[632]. В 1939 г. Бергсон уже не сомневался в неизбежности новой войны. После начала войны, в сентябре 1939 г., он писал одному из корреспондентов: «Задолго до аферы с Чехословакией, со времени ремилитаризации Рейнской области, я считал войну неизбежной. Когда я говорил об этом правым и левым, мне отвечали, что это простая возможность, самое большее вероятность. Для меня это была достоверность, поскольку режим, установленный Гитлером, обязывал его идти от успеха к успеху, вначале просто грозя войной, затем, когда угрозы уже стало недостаточно, путем самой войны»[633].
В июле 1940 г., вскоре после того как немецкие войска вторглись на территорию Франции, Бергсон укрылся с семьей в Сен-Сир-сюр-Луар, загородном имении неподалеку от Тура, которое он купил в 1934 г., когда доктора сочли пребывание в высокогорном климате Сен-Серг опасным для его здоровья. Затем он переехал в Дакс; наконец, через знакомых ему удалось получить пропуск в оккупированный Париж, куда он вернулся в ноябре 1940 г. Последние месяцы его жизни были трагичны: его угнетало не только унижение Франции, но и, по словам Делатра, «упадок морального духа» страны, ее отказ от высших идеалов ради эгоизма, которого «не в состоянии уже был обуздать социальный порядок». Во время последнего разговора в начале декабря 1940 г. Бергсон сказал Делатру: «Я зажился на этом свете»[634].
В рабочем кабинете. Октябрь 19 Рисунок Жанны Берг
Согласно распространенной версии дальнейших событий, в период нацистской оккупации Франции Бергсон отказался от привилегий, которые, учитывая его заслуги и международную известность, предложили ему власти, и прошел, как и другие евреи, унизительную процедуру регистрации в немецкой комендатуре. Существуют и иные версии[635]. По одним сообщениям, он сильно простудился, простояв долгие часы в очереди на регистрацию. Другие источники (очевидно, более надежные) сообщают, что простудился он дома, когда делал гимнастические упражнения, предписанные ему врачами, в плохо отапливавшейся квартире[636]. 3 января 1941 г. он скончался от воспаления легких. Незадолго до смерти, в бреду, он, по рассказу жены, словно читал лекцию – судя по всему, на темы «Материи и памяти».
Друг и почитатель Бергсона, поэт Поль Валери, выступая на заседании Французской академии, так описывал последующие события: «В понедельник, в вынужденно крайне простой и самой, как и подобает, волнующей обстановке тело этого знаменитого человека было перенесено из его дома на кладбище в Гарш. Никаких похорон, никаких речей, но, без сомнения, тем больше были сосредоточены мысли и обострено чувство невосполнимой утраты у тех, кто там находился. В гостиной, у гроба, собрались около тридцати человек. Академия поручила мне от ее имени выразить соболезнования мадам Бергсон. Сразу же после этого пришли за гробом, и на пороге дома мы в последний раз простились с самым великим философом нашего времени»[637]. В 1946 г. рядом с Бергсоном была похоронена его жена, в 1961 г. – дочь.
