Интересно, что в начале XX века, в период нараставшей популярности бергсоновской концепции, даже ходили разговоры (трудно сказать, насколько обоснованные) о возможном приезде Бергсона в Россию, которому воспрепятствовал, если верить сообщениям, именно тот, кто первым проявил интерес к его взглядам, – Л. М. Лопатин. Вот что вспоминала об этом М. К. Морозова: «Когда однажды прошел слух, что Бергсон, знаменитый французский философ, очень интересуется русской философией и желал бы побывать в Москве, Лев Михайлович, зная, что он сам тогда должен принять Бергсона, дать ему возможность прочесть доклад в Психологическом обществе и обменяться с ним мыслями и что все это надо сделать на французском языке, категорически воспротивился этому и сумел отговориться, хотя знал французский язык. Дело в том, что это событие потребовало бы от него большого напряжения, усиленной работы, вообще большой затраты сил. Все окружающие очень досадовали на него за это»[646]. После этого, как пишет Морозова, она и решила организовать дома «Философский кружок».
В первые два десятилетия XX века представители практически всех ведущих философских направлений в России так или иначе отозвались на идеи Бергсона, чья концепция в то время стала «модной» в Европе и переживала пору расцвета. Книги Бергсона на русском языке стали доступны широкой читательской аудитории в 1909–1914 гг. Любопытно, что русский перевод «Творческой эволюции» (1909) стал первой публикацией главного труда Бергсона на иностранном языке (английский и немецкий переводы появились позже). Этот факт в чем-то определил и специфику восприятия бергсоновских идей в России: выходившие позже переводы работ французского мыслителя, хронологически более ранних, часто оценивались под углом зрения «Творческой эволюции». В 1910–1914 гг. в разных издательствах публиковались отдельные сочинения Бергсона, которые регулярно рецензировались в периодике, в том числе в «Русском богатстве», «Русской мысли», «Северных записках» и др. В 1913–1914 гг. в Санкт-Петербурге было осуществлено первое издание собрания сочинений Бергсона в 5-ти томах, включившего основное из написанного им к тому времени (во втором издании, начатом в 1914 г., вышел только 1-й том – «Творческая эволюция»), К этому моменту концепция Бергсона получила уже широкое освещение в печати, основные темы его философии обсуждались и сами по себе, и в сопоставлении с проблематикой иных философских направлений, в том числе прагматизма, немецкой философии жизни, феноменологии и др.
В числе переводчиков бергсоновских работ были и русские марксисты, например В. Базаров и П. Юшкевич, чье внимание привлекло сходство некоторых идей Бергсона с идеями эмпириокритицизма (Базаров в 1914 г. перевел «Материю и память», Юшкевич в 1912 – «Философскую интуицию»). Действительно, концепцию, развитую Бергсоном в «Материи и памяти», в ряде аспектов, как отмечалось выше, можно сопоставить со взглядами Маха и Авенариуса. По словам Ф. Нэтеркотт, «Бергсон, который внимательно следил за развитием современных естественных наук и биологии, без колебаний применяя биологический подход к анализу познания, представляет такой же интерес для русских “идеалистов” (Николай Лосский, Семен Франк, Николай Бердяев, Сергей Аскольдов), как и для позитивистов – и в частности русских учеников Маха и Авенариуса, Владимира Базарова и Павла Юшкевича»[647]. Показательна в этом плане оценка, данная В. Базаровым философии Бергсона в 1915 г.: он заметил, что «глубокая и неподкупная философская интуиция» этого «интереснейшего из философов современности» идет вразрез с его намерениями. Будучи субъективно устремлен к романтической метафизике и мистике, ставя «грезы безвольного созерцания» выше активности разума, инстинкт выше интеллекта, принижая познание, которое предстает у него как чисто утилитарная функция духа, Бергсон, по словам Базарова, на деле «наносит смертельный удар метафизике, раскрывая в творческом процессе становления его подлинный, человеческий смысл, метафизически замаскированный у Гегеля»[648]. Исходя из такой трактовки (очень далекой, как видим, от подлинного смысла бергсоновской концепции), Базаров считал необоснованными, например, попытки Леруа использовать философию Бергсона для подновления католицизма, хотя и отмечал, что «внешних прицепок для реакционного использования сочинения Бергсона дают более чем достаточно» (с. 145).
