Итак, термин «напряжение» (как и понятие экстенсивности), выражает собой то среднее, промежуточное – в данном случае между качеством и количеством, – что в конечном счете позволяет, как мы покажем далее, пересмотреть и в целом отношения между материей и духом. Пока заметим, что понятия экстенсивности и напряжения сыграют в концепции Бергсона очень важную роль, которая полностью выяснится уже в «Творческой эволюции», но и здесь, в «Материи и памяти», вскоре окажется очевидной.
Однако, если в опыте, во внешней интуиции нам дана «подвижная непрерывность, где все одновременно и изменяется, и пребывает» (с. 284), почему же мы разделяем непрерывность и изменение и создаем образ прерывистой материальной вселенной с обособленными телами? Объяснение уже очевидно: дело в потребностях жизни, которые «могут быть удовлетворены, лишь если мы вырежем в этой непрерывности наше тело, а затем отделим от него другие тела, с которыми наше тело вступит в отношения, как с личностями. Установление этих совершенно особых отношений между частями, вырезанными таким образом в чувственной реальности, и есть то, что мы называем жизнью» (с. 285). Для того, чтобы тот «центр действия», каким является наше тело, мог воздействовать на окружающую его материю, в материи должны быть выделены конкретные предметы (как и само наше тело): с нераздельной непрерывностью ему просто нечего делать. Этому и служит, в конечном счете, наше восприятие и надстраивающийся над ним интеллект, а также память, поскольку именно она совместно с восприятием уплотняет, сжимает реальное, делая его тем самым доступным для действия. Но отдельные предметы и моменты, выделяемые таким образом в реальности, должны быть затем как-то соединены, организованы в практических целях. Здесь и вступают в свои права создаваемые рассудком представления об однородных пространстве и времени. Однородное пространство есть в этом плане «идеальная схема бесконечной делимости» (с. 292), а однородное время – схема последовательности как таковой. Они поэтому – «и не свойства вещей, и не существенные условия нашей способности их познавать: они выражают в абстрактной форме двойную операцию уплотнения и деления, которой мы подвергаем подвижную непрерывность реального, чтобы обеспечить себе в ней точки опоры, наметить центры действия, наконец, ввести в нее настоящие изменения: это – схемы нашего действия на материю» (с. 293).
Таким образом, здесь существенно уточняется концепция, изложенная в «Опыте», выявляются глубинные причины обыденных и научных представлений о пространстве и времени, и причины эти, как объясняет Бергсон, коренятся в практической сфере. Жизненные потребности, нацеленные на сохранение индивида или вида, противоречат, следовательно, истинному познанию, хотя «сознание в его наиболее непосредственных данных» и наука «в ее самых отдаленных устремлениях» согласуются между собой, обрисовывая тем самым правильное направление. Ведь наука уже не ставит под сомнение взаимодействие всех частей материи, и хотя при этом не отказывается от атомной гипотезы (результата все той же изначальной иллюзии рассудка), но атом утрачивает свою материальность по мере развития представления о силе. Приводя как пример открытия Томсона и Фарадея, Бергсон пишет: «Мы действительно видим, что сила и материя сближаются и соединяются по мере того, как физика углубляется в изучение их проявлений. Сила материализуется, атом идеализируется, и оба эти понятия сходятся в общем пределе; вселенная, таким образом, вновь обретает свою непрерывность» (с. 286). Наука возвращается тем самым к идее универсального континуума, и реальность выступает в физических концепциях как «изменения
