Как происходит дробление внутренней реальности, описано в «Опыте». В «Материи и памяти» Бергсон, рассматривая внешнюю реальность, приходит к выводу о том, что в ней нет изначально разделения на конкретные тела. «Вещь и то, что ее окружает, не могут быть резко разделены, постепенно и незаметно осуществляется переход от одной вещи к другой: тесная взаимосвязь всех предметов материального мира, непрерывность их взаимодействия и реакций доказывают, что они не имеют тех точных границ, которые мы им приписываем» (с. 292). Такие четкие деления устанавливает наш рассудок, «воспринимающий ум». Образная картина этого процесса такова: «Мы должны… натянуть под непрерывностью чувственных качеств, то есть конкретной протяженностью, сеть с петлями, которые могут бесконечно менять форму и бесконечно уменьшаться: этот вполне доступный пониманию субстрат, эта совершенно идеальная схема произвольной и бесконечной делимости и есть однородное пространство» (там же). Здесь со всей определенностью встает один вопрос, который возникал и раньше во время чтения этой книги. Бергсону вновь можно возразить: едва ли здравый смысл (sens commun), к которому он апеллирует, именно так представляет себе реальность, скорее все же в виде конкретных, отделенных друг от друга вещей. Бергсон сам, как это было и в случае длительности, замечает, что утверждаемое им видение реальности не дается само собой, оно не просто. Он подчеркивает, что применение предложенного им метода «сопряжено со значительными и постоянно возобновляющимися трудностями, так как он требует для решения каждой новой проблемы совершенно нового усилия» (с. 276). Отказ от сложившихся привычек мышления и восприятия всегда болезнен, говорит он далее, но это только отрицательная часть работы: положительная же часть, т. е. выяснение реальных условий познания, опыта, и восстановление подлинной картины реальности еще сложнее, и это уже задача философа. «Этот метод в целом состоит просто в отличении точки зрения обыденного, или утилитарного, познания от точки зрения истинного познания» (с. 277). Итак, обыденное в данном случае тождественно утилитарному. А значит, тот здравый смысл, на который опирается Бергсон в своем реализме, не тождествен обыденному сознанию, как предполагалось в начале книги: это – bon sens, предшественник интуиции, о котором шла речь выше при анализе работы «Здравый смысл и классическое образование». Но тем самым исходная посылка Бергсона о том, что он встает на точку зрения здравого смысла, считающего вещи именно таковыми, какими они представляются, и не подозревающего о философских дискуссиях по поводу материи и духа, теряет точку опоры. Во всяком случае тот здравый смысл, о котором идет речь в последней главе книги, уже сам по себе есть определенная философская позиция.
Но так или иначе, именно эта позиция, полагает Бергсон, позволяет преодолеть те препятствия, с которыми неизменно сталкивалась предшествующая философия, выявить условия опыта, на которые она не обращала внимания, а затем, в результате такой «отрицательной работы», прийти к истинному познанию реальности. Это по силам только учению, расположенному между «метафизическим догматизмом», т. е. докантовской философией, в каких бы формах она ни выступала, и критической философией Канта; такое учение «признает всегда реальную длительность и реальную протяженность и усматривает, наконец, истоки всех трудностей уже не в этой длительности и не в этом протяжении, действительно принадлежащих вещам и непосредственно обнаруживающих себя нашему разуму, но в однородном времени и пространстве, которые мы протягиваем под ними, чтобы делить непрерывность, фиксировать становление и обеспечивать точки опоры нашей деятельности» (с. 294). Таким Бергсон считает свое собственное учение.
