Мария отлично знала, как будет реагировать на нее солдатня, и даже не пыталась бежать. Офицер уже увидел ее и дал команду строиться. Главное, не отказывать им сразу, иначе они кинуться на нее все вместе. Объяснять что-либо бесполезно. Они все равно поймут ее по-своему.
Мария поправила платье и спокойно направилась прямо к патрулю. Ночью Сантьяго слегка трясло, поэтому весь асфальт был устлан лепестками цветов, которые чуть скрипели под ее каблуками.
Офицер встретил ее вежливой улыбкой: бледное лицо аристократа, тонкие усики над верхней губой, жесткий взгляд серых глаз — образцовый чилийский вояка, настоящий кабальеро. На вид ему было лет сорок и, очевидно, он понюхал в жизни духов. Офицер окинул опытным взором всю фигуру Марии, элегантно, с оттяжечкой козырнул и повел ее вдоль строя.
Первым в шеренге стоял здоровенный сержант, настоящий гуасо ступой ухмылкой на бычьей физиономии. Видно было, что службой своей он вполне доволен, у начальства на хорошем счету и время офицерских выволочек для него давно миновало. Вид у сержанта был самый бравый. Китель распахнут на волосатой груди, рукава с лестницей шевронов закатаны по локоть, ремень приспущен, ширинка галифе расстегнута. Вместо сапог на ногах — домашние тапочки с мордашками котят. Его серая форма была мокра под мышками, от сержанта сильно несло потом и чичей и по его самодовольной харе было видно, что он привык к успеху у самых утонченных женщин. Сержант был настолько уверен в себе, что даже не имел с собой никакого оружия, если не считать внушительной фляги. Он смотрел на Марию с показным равнодушием и даже не стал скрывать своего изумления, когда она молча прошла мимо, даже не взглянув на его ширинку.
Вторым вытянулся в струну капрал, в котором с первого взгляда можно было распознать ревностного служаку. В старании отличиться он не только в жару напялил на себя парадную форму с золотыми аксельбантами, тугим стоячим воротником, подпиравшим ему щеки, белой портупеей и фиолетовым плюмажем на треугольной шляпе, но даже прицепил сбоку саблю. Собственно, ему и не по чину было торчать среди рядовых в уличном патруле, но капрал всякий раз вызывался в любой наряд добровольцем. На его выпяченной груди красовался орден размером с суповую тарелку, а на начищенных до рези в глазах сапогах — шпоры. Капрал вытянулся по стойке смирно и пожирал Марию страстным, уставным взглядом.
Следом за ним попирал землю кривыми ногами мрачного вида индеец.
Он был смугл. На нем была гвардейская униформа, а в гвардии служили настоящие звери. Скуластое лицо индейца казалось непроницаемым и ненасытно жестоким. Это было не лицо, а плаха. Запекшиеся глаза холодно и пусто смотрели сквозь Марию. Было видно, что гвардеец готов на все.
Последним высился долговязый курсант, явный новобранец. Он единственный был облачен в полевую, испятнанную всеми цветами радуги форму с полной выкладкой: каска, бронежилет, саперная лопатка, штык-нож, разгрузка с запасными обоймами, целый арсенал гранат и рация-бумбокс на плече. Парню приходилось нелегко, но он очень старался и буквально пожирал влюбленными глазами офицера, не обращая никакого внимания на Марию. Из ствола его закинутого за спину автомата торчал подсолнух. В своей амуниции новобранец выглядел довольно забавно, но Мария даже не улыбнулась.
Здесь не было ни света, ни тьмы, поэтому Ванглен видел все вокруг очень ясно вне зависимости от расстояния. Более того, чем дальше находился он от предмета, на который смотрел, тем яснее видел его, а все, что находилось вблизи, расплывалось перед его взором. Таково было странное свойство здешнего воздуха, который был столь плотен, что Ванглен с трудом научился дышать им. При этом его густая, вязкая масса оставалась совершенно прозрачной. Воздух весь точно состоял из незримых линз. Ванглен мог во всех подробностях разглядеть дальние леса и горы, но не видел собственных рук и ног. От них осталось лишь мышечное чувство. Ванглен, как и все люди Антарктиды, не обращал никакого внимания на свою внешность, но сейчас он вообще не мог себе представить, как выглядит, и знал о себе только по тем усилиям, которые прикладывал, чтобы находиться в этом воздухе. Ванглену казалось, что у него никогда больше ничего и не было, кроме мышечного чувства. Он вспомнил, как они с Килленой ради забавы уходили в самую глубину пещеры на своем острове и там сидели в кромешной тьме до полной потери чувства реальности, а потом, растворившись без остатка в тишине и мраке, ощупью находили и лепили друг друга из ничего взаимными ласками. Когда Киллены не стало, Ванглен зашел в эту пещеру в безумной надежде вновь вылепить ее из мрака небытия. Но в темноте никого не было. Даже его самого. Ванглен вынужден был сам себя вылепить, чтобы вновь появиться, но лепнина тела на самом деле ничего не меняла. Нечто подобное он чувствовал и здесь. Его не было.
