Собственно, и все остальные, кроме доктора с его газетой, смотрели не на донну Молину, эту всегдашнюю виновницу любого торжества, а на Марию и смотрели они на нее в этом момент вовсе не потому, что, войдя, она разом оказалась в центре скандала, а потому, что даже тогда, когда ее не было в доме, она — теперь это стало совершенно очевидно — занимала все их мысли и оставалась главным действующим лицом всего происходящего, даже если ничего на самом деле и не происходило, и теперь своим эффектным явлением она лишь подтверждала это, остановившись в дверях так, будто все это имело для нее какое-то еще значение, кроме того буквального и совершенно двусмысленного, о котором столь явно говорило отсутствие лейтенанта Эспехо, очевидно, самого близкого ей на свете человека, вкупе с очаровательным трепетом ресниц донны Молины и ободряющим молчанием всех остальных.
На Марию сострадальческим взглядом смотрел отец Донато, который пришел сюда специально, чтобы попытаться спасти девушку, поскольку знал и боялся, что с ней рано или поздно должно произойти нечто подобное и что не только адвокат Абелардо, который преследовал ее с упорством, делавшим ему честь и обнаруживавшим его истинные цели, но и все остальные ее друзья и просто знакомые давно следили за Марией, опасаясь и ожидая от нее чего-то в этом духе, и пришли они в гости к донне Молине в одной лишь надежде не увидеть ничего подобного, и надо же такому случиться, что, как только они собрались все вместе, именно на их глазах, в присутствии стольких непредвзятых свидетелей и произошло то, чего все они так боялись и чему не хотели верить, давно смирившись в душе. Потому-то отец Донато при всей своей нелюбви к светской жизни считал долгом доброго христианина присутствовать здесь, в гуще событий, зная, насколько важным может оказаться свидетельство и голос мудрого пастыря в таком запутанном в самой своей вопиющей простоте случае, хотя и понимал с горечью, что все его усилия бесполезны и что призвание священника в данном случае предписывало ему держать свое милосердие спрятанным поглубже, чтобы стать не только неутомимым преследователем, но и суровым судией девушки столь нелегкого поведения, и весь драматизм ситуации состоял в том, что, находясь здесь, отец Донато превращался в одного из палачей той, которую он так хотел спасти. Отец Донато всегда, как мог, защищал Марию и при каждом удобном случае, включая воскресные проповеди, распространял о девушке самые нелепые слухи, чтобы скрыть от людей то, чего им на самом деле не следовало о ней знать.
На Марию смотрел и архитектор Фарамундо, который, впрочем, всегда смотрел на Марию, если она появлялась в поле его зрения, и смотрел так, что не надо было никаких слов, чтобы разъяснить истинный смысл этого напряженного взгляда, который при виде Марии на самом деле даже несколько смягчался, чем архитектор и выдавал себя с головой, потому что его взгляд становился совсем каменным, когда архитектор Фарамундо смотрел не на Марию, а на донну Молину, или на стул, на который та собиралась присесть, или на любой стул вообще, даже на тот, на который он собирался сесть сам, прежде чем углубиться в размышления над невероятными проектами своих фантастических небоскребов, которые занимали все его мысли, или когда он просто глядел в окно, за которым ему виделось, как его невозможные прожекты скребут небо над Сантьяго, — его взгляд всегда оставался напряженным, и сейчас архитектор встретил Марию этим же раскаленным до черноты, хотя и чуть смягчившимся против его воли взглядом. Небоскребы рушились в его глазах.
На Марию смотрел даже полковник Амадор, который вообще ничего не понимал из того, что вокруг происходит, а что — нет, и не видел в этом никакой разницы, но с чуткостью, присущей каждому чилийцу, чувствовал, что происходит, как всегда, нечто чрезвычайное и что именно Мария — жертва, ключ и разгадка той драмы, которая разворачивается на его старческих, но все еще зорких глазах. И даже Генерал, казалось, смотрел на нее сурово и вопросительно со своего парадного портрета над камином. Все это видели: Мария вошла и даже не покраснела.
