Сначала женщина бывает в восторге… Ну не эта ли неопадающая мощь является истинным доказательством любви?! Женщина на молекулярном уровне чувствует его феноменальную силу и уверенность, его хищническую плотоядность, как у выскочившего из кустов маньяка, она ощущает себя пришпиленной бабочкой, сладострастно трепещущей крыльями. Такой вопиющий сексуальный гигантизм дает женщине возможность безоглядно погрузиться в пучину самых разнузданных, эротичнейших фантазий, забыть на время, кто, собственно, в данный момент осуществляет функции
Анкор! Анкор!..
Однако через час это надоедает даже женщине. Устает спина, затекает поясница, ноги начинают подгибаться, руки дрожать. Немеет шея… Стоны и охи звучат уже не волнующе и распаляюще, а несколько меланхолически, скорее как дань уважения мужской неутомимости. Хочется распрямиться и передохнуть. Встать под душ. Тянет просто поговорить. Посидеть, попить чайку-кофейку. Откинув волосы, с удовольствием выкурить сигарету. Посмотреть с любимым человеком телевизор. Лечь спать, наконец…
Секс умирает, как не подхваченная у костра песня.
Я стою и задумчиво ебусь.
«Смирение, Степанов, смирение! И это пройдет…» — просветленно думаю я.
Мокрый с ног до головы, пытаюсь проанализировать ситуацию.
А сколько, интересно, все это уже длится? Полчаса, час?.. Или больше? Все может быть… Заметная ломота в пояснице, сильная жажда и утомленно издаваемые Верой звуки, в которых слышится больше усталости, чем страсти, дают основание полагать, что ебемся мы уже довольно долго. Что ресурсы исчерпаны и пора бы кончить. Передохнуть. Мучительно хочется курить. «А хочется ли мне выпить?» — спрашиваю себя я. Да, я бы сейчас и выпил. Хочется покурить и выпить. Расслабиться. Я бы сейчас выпил коньяку и запил его чаем с лимоном. Ебясь, я пытаюсь вспомнить, есть ли у меня лимон. Нет… Ну ничего. Тогда просто крепкий чай — тоже очень хорошо. И тут у меня начинает болеть голова. В конце концов, это должно было случиться, я удивляюсь, почему она не заболела у меня раньше, но сейчас это кажется совсем неуместным.
Вот еб твою мать! Надо что-то делать. Надо кончить, надо кончить…
Но прежде нужно собраться. Взять ситуацию под контроль. Налиться похотью. Представить что-нибудь вопиющее, не гнушаясь ничем, настолько вопиющее, чтобы Мася вышел из благостного состояния просветленного адепта и сделал свою работу. Поставил точку, как всякий добрый хуй. И я начинаю думать, что бы мне представить…
Вот, допустим, я негр и ебу белую женщину. На борту яхты, курсирующей вдоль Лазурного берега. Я там работаю стюардом в белом кителе, а она заманила меня в свою каюту и заставила себя любить. Забавы, так сказать, миллионеров. Я такое видел в порнушке. Но чертовски трудно представить себя негром. Я чересчур задумчив сейчас для негра, да и не слишком мускулист… Тогда наоборот — что я ебу негритянку. Типа Вера — негритянка, а я — жестокосердный похотливый плантатор, дон Альварес. Равнодушный к мольбам. Я пристально смотрю на покачивающуюся спину Веры и с грустью понимаю, что не тянет Вера на объект сексуальных домогательств пресыщенного плантатора — слишком для этого немолода и статична. А впрочем, кто знает, может, все негритянки статичны. Может, они ленивы, как негры-мужчины. Я, помню, накинулся на мулатку Николь, алкая неистовых поцелуев, чувственных извиваний и гортанных вскриков, а она едва сдерживала зевоту, остужая меня недоуменным взглядом, и думала о чем-то своем, видимо, о далекой стране Зимбабве, где правит ее благородный отец. Явившись, таким образом, еще одним звеном в цепи моих разочарований. Да и антураж здесь какой-то… Больше подходит для притона парижских гомосексуалистов из авангардных французских фильмов.
Голова болит все сильнее… Вода, остывая, холодит голый зад. Очень хочется пить. И покурить тоже не мешало бы. И вообще я бы уже прилег. Расслабился. В согбенной фигуре Веры чувствуется изнеможение. Так. Надо что-то делать.
