Это моя поклонница Рита, и только ее мне сейчас и не хватало. Мы познакомились в «Диагнозе», куда она в числе многих юных и не очень юных поэтесс ходила припадать к чистому ручью Русской Поэзии, омывать душу в его водах, не замутненных цензурой, официозом и попсятиной, за чем со всей суровой бескомпромиссностью пытанного и ломанного совком вкусоборца следит сам Сан Саныч Скородумов, воплощая собой, таким образом, метафизическое триединство Водяного, «Гринписа» и Мосводонадзора. Время от времени к Рите прилетала маленькая розовая муза из журнала «Cool Girl», и тогда она писала стихи, которые, перед тем долго крепившись, все-таки показала однажды Скородумову. Сан Саныч пригласил ее в закуток, где традиционно происходило обсуждение произведений авторов всех возрастов, и вместо ожидаемых снисходительной похвалы и ласкового напутствия из уст седовласого Мастера она целый час, окаменев от горя, выслушивала по-стариковски въедливые замечания, высказываемые со всей назидательностью клерикального нонконформиста, и мелочные придирки к каждому четверостишию, к каждой фразе, к каждой рифме. Известный остроумец сказался в нем, и он так затейливо и искрометно шутил над самыми, казалось бы, трепетными строками, рожденными томительным одиночеством девичьих ночей, что допущенные на представление клевреты и опущенные в свое время тем же манером стихотворцы радостно смеялись, взирая на несчастную Риту сияющими глазами. Даже не присовокупив сурового «Работайте над каждым словом, дитя мое», он отпустил ее небрежным кивком великого полководца перед битвой, чтобы обсудить с особо приближенными устроительство вечера памяти одного хренового автора, привечаемого им в свое время в качестве соратника по борьбе с чиновниками от литературы, полусумасшедшего алкоголика, требовавшего, чтобы женщины в постели называли его не иначе как Фродо, и в приступе белой горячки с криком бросившегося в тельняшке и семейных трусах в шахту лифта на Патриарших, каковая кончина, к моему великому удивлению, породила в среде диагнозовской тусовки зловещие слухи о причастности к этому спецслужб и немало безутешных… Рита же вышла от Скородумова с побелевшим лицом, с невидящими глазами, но величаво, и налетела на меня, в стельку пьяным двигавшегося в сторону туалета. На правах местного мэтра и Любимца Публики я выхватил из ее безвольной руки поникшие листики со стихами и, напустив на себя серьезный и вдумчивый вид, постарался внимательно прочитать. К сожалению, я был так пьян, что, будь она даже новой Сафо, я не понял бы этого, но я понял, что она несчастна, убита, раздавлена, уничтожена и в глазах ее стоят слезы. Я сказал ей несколько лестных слов, похвалил, не кривя душой, за искренность и, чтобы совсем уж утешить, в припадке великодушия поцеловал ее смачным пьяным засосом. Она при этом только покорно смотрела в потолок. Ей было лет двадцать, со стройной и даже, в определенном ракурсе, сексуальной фигурой, но во всем образе ее было что-то отпугивающее, какая-то тургеневская томность, и я сильно подозревал, что она невинна. Фамилия у нее была с татарским привкусом, хотя Рита, на мой взгляд, совершенно непохожа на татарку (впрочем, я еще не видел ни одного татарина, который был бы похож на татарина, все они похожи на русских, а может, это русские — вылитые татары, в общем, кто-то из нас явно потерял в своей национальной самодостаточности). Учится она в непрестижном техническом вузе, и, судя по всему, ее ждет участь Женщины Барда.
