Я была уверена, что этого никогда не произойдет. Что нет такой силы, которая могла бы разлепить нас, склеенных, повязанных такой степенью откровенности и доверия, что любое в запале брошенное жестокое слово билось под ложечкой и выкатывалось приступом тошноты из горла. Несколько раз мы ссорились по-крупному. Она возмущалась: «Ты кому жалуешься, мне? А не думаешь, что у меня, может, все еще хуже?» И я сразу ощущала себя оставленной, никому не нужной, с холодными кончиками пальцев, без сил сопротивляться жизни, но потом мы мирились, и кровообращение восстанавливалось.
На этот раз умерло. Разрыв проходил по самой верхней точке, в чакре жизненных ценностей – мою мечту она приравняла к желанию потреблять.
После того как мы разрезали друг другу вены, из них еще долго хлестало. Единственное, что могло заткнуть эту рану, – любовь. Но с Сашей ничего не было понятно. Если бы я была не одна, потеря подруги не стала бы такой катастрофой.
В этом и состоит гиперответственность женской дружбы – она растет как союз против мужского предательства, как способ противостоять саморазрушению, как замена второй половине. И потому выход из союза так наказуем и бесповоротен. Олейникова оставила меня в тот момент, когда меня уволили и бросили. То, что я смогла простить Канторовичу, никогда не будет забыто ей. Прощено – может быть, но не забыто. Предавшая подруга – мертвая подруга. Подруга наоборот… Ладно, чтобы не использовать циничный олейниковский жаргон, пусть будет ампутированная. На соседней даче жила ампутированная подруга.
Надо быстрее отсюда уехать. От бывших подруг следует держатся на максимальном расстоянии. Как только рвется нить, за которую мы тащим друг друга к счастью – я добегу первая и дотяну тебя, – мы становимся соперницами. А может, женская дружба всегда соперничество? Оно дремлет до поры, не проявляется, пока всем одинаково плохо. Может, поэтому даже хорошая женская дружба теряет смысл после замужества – другие появляются соперницы. Идеальная дружба, которой не бывает – втащить подружку на гору супружеского счастья. Соперничество в крайней форме – сидеть и плеваться с этой горы. Я боролась с этим гадким чувством, со страхом, что Олейникова добежит первая, сядет на вершине и ее ненависть помешает мне двигаться в гору. Или она будет злорадствовать – смотри, то, что мы хотели сделать вдвоем, смогла я одна! А ты иди, иди отсюда, и – раз! – острым каблуком по окровавленным пальцам… Катись, катись с горы…
Когда все у меня было хорошо, я исполнялась щедрым чувством к миру – пусть и у Светки тоже все будет хорошо. Если было плохо… Не знаю, тосковала я по ней в эти моменты или боялась ее воображаемого успеха.
Чтобы не искушать судьбу собственным несовершенством, просто не надо видеться. А Олейникова пусть живет как хочет.
– Света о тебе все время спрашивала, – сказала мама.
Что это, боязнь, что я залезла-таки на гору?
– Мам, ради бога, не говори ей ничего!
– Я рассказала, что ты была в Лондоне, познакомилась со звездами. Про кого ты рассказывала – про Джорджа Клуни?
Боже, мама…
– А она что?
– А они с Мариной дали мне эту статью.
Интересно, когда-нибудь моя мама поймет, что у нее тоже не совсем идеальная подруга?
Я полистала.
