— Обещала, значит, сделаю… Вот кстати, вы меня до редакции подбросите?
— Запросто, — сказал Смолин.
Аккуратно повернув влево, он выехал на тихую улочку, носившую имя ещё одной пламенной революционерки Аглаи Лебедовой, ещё до взятия Шантарска Кутевановым замученной колчаковскими карателями. Как и в случае с Кутевановым, здесь наличествовали отнюдь не романтические реалии — означенная Аглая до революции расхаживала не с нелегальной литературкой, а с жёлтым билетом, политикой не интересовалась вовсе. Но случилось так, что большим её почитателем и постоянным клиентом оказался преуспевающий провизор и тайный большевик Вайншток, каковой после победы Великого Октября, ставши главным городским комиссаром, взял пассию к себе на службу как надёжного и проверенного товарища. На пару они прислонили к стенке немало «контрреволюционного элемента» (в первую очередь Аглая вывела в расход частного пристава Фортунатова, не раз её штрафовавшего за злостное нарушение полицейских предписаний, а также всех бывших клиентов, которые её обижали или недоплачивали). Вполне возможно, что товарищ Аглая, очень быстро заработавшая репутацию несгибаемого борца за дело мировой революции, сделала бы нешуточную карьеру в рядах ВКПб — но весной девятнадцатого, когда в Шантарске случился белый переворот, и она, и сердечный друг Вайншток бежать с ревкомом на пароходе не успели — поскольку накануне перебрали конфискованного у буржуазии старорежимного шустовского коньячка, завалились спать где-то в дальней комнатушке, где и были товарищами по борьбе благополучно забыты (мятеж полыхнул на совесть, не встречая особого сопротивления, красная власть неслась на пристань в величайшей спешке, где уж тут было сверять списки и считать по головам…) Так что казаки есаула Калнышева обоих взяли тёпленькими и лыка не вязавшими. Вайнштока, и точно, покромсали шашками (вот только вопреки печатной легенде «Интернационала» он при этом не пел и здравицы Ленину не возглашал, потому что вряд ли успел даже сообразить, что происходит), а вот подлинные обстоятельства кончины товарища Аглаи ничего общего с той же легендой не имели вовсе — и не расстреливали её, и не вешали, и шашками не пластали — казаки вкупе с разозлёнными горожанами просто-напросто взялись её употреблять по прямому назначению, как в старорежимные времена, и набралось их столько, что даже Аглая с её богатой дореволюционной практикой процедуры не пережила…
— Я, надеюсь, в кадр не попал? — предусмотрительно поинтересовался Смолин, возвращаясь в текущую действительность.
— Я ж обещала…
— Ну, смотрите…
— Василий Яковлевич, вы что, такой пугливый? Всё время — об этом не говорите, этого не снимайте…
— Я не пугливый, — сказал Смолин. — Я просто предусмотрительный. Коммерция у меня такая…
— Но вот сейчас всё было честно? Человек продал вещи и получил деньги…
— Ну разумеется, — сказал Смолин. — Только если вы полагаете, что дедок будет эту сумму вносить в налоговую декларацию, то глубоко ошибаетесь…
— Ах да, вот оно что…
— Ну да. Вот вам и криминал. Незадекларированные доходы, неуплата налогов в крупных размерах…
— Начинаю понимать…
— Между прочим, на Западе то же самое. Сплошь и рядом. Там тоже не любят светить коллекции, равно как и уведомлять налоговое управление о всяких интересных сделках. Точно вам говорю, плавали — знаем… — он всмотрелся, подвёл машину к тротуару и выключил мотор. — Инга, посидите пару минуток, я быстро…
Анжелика его быстро заметила, остановилась, когда он ещё не подошёл вплотную, посмотрела, надо признать, без всякой родственной теплоты, с вежливым равнодушием — хорошо ещё, без особых отрицательных эмоций. Двухлетнее дитё в лёгком комбинезончике с разноцветными грибами-ягодами и вовсе на Смолина не обратило внимания: стояло себе, цепляясь за мамину сумку на длинном ремешке, самозабвенно сосало шоколадный батончик и безмятежно взирало вокруг, не выделяя Смолина посреди остального мира.
Лично ему никогда не нравилось это имя — Анжелика, это уже была чисто Лидочкина инициатива, уломала она его в конце концов согласно моде той осени: тогда в Шантарске массу новорождённых малышек записали как раз Анжеликами (по экранам тогда вновь разгуливала златовласая маркиза, которую судьба то окунала очаровательной мордашкой в помои, то вздымала в чертоги).
— Здравствуй, — сказал Смолин.
— Здравствуй… — сказала Анжелика.
(У него осталось стойкое впечатление, что она вовремя замолчала, чуть не продолжила «…те». Ну, ничего удивительного, собственно…)
— Как жизнь?
— Нормально.
— С мужем всё путём?
— Ага.
— А мать как?
— Да нормально… Давление скачет иногда…
— А внук, вижу, подрос…
— Внучка, — сказала Анжелика без всяких эмоций. — Ты и забыл…
— Ах ты, чёрт… — с некоторой пристыжённостью сказал Смолин. — Замотался…
— Дела?
— Ага.
— Всё те же?
— А какие ж у меня ещё?
— Понятно… — она покосилась на джип, Ингу, конечно же, зафиксировала, но комментировать никак не стала — вероятнее всего, ей и вправду было всё равно.
