— Василий Яковлевич, это, конечно, интересно… — протянул Манолис с той же плохо скрываемой брезгливостью. — Это, как я уже говорил, напоминает старую пьесу… Вот только меня, простите, ваше предложение не интересует совершенно. Какие, откровенно говоря, пошлости… Торговать памятью прадедов…
— Землицей прадедов, — осторожно поправил Смолин. — А это уже другое. Не родными могилами, в конце концов…
— Всё равно. Вам трудно понимать психологию людей нашего круга… как мне, безусловно, трудно проникнуть в психологию вашего. Милейший Василий Яковлевич, простите за высокие слова, но я — человек искусства, — он мимолётно оглянулся на увешанную фотографиями стену с таким самодовольным и даже где-то триумфальным видом, что Смолин внутренне передёрнулся. — И не намерен окунаться в эту вашу коммерческую грязь — участки, реституции, доллары…
— Десятки тысяч долларов, — сказал Смолин тихо.
— Тем более. Да, среди моих предков были… коммерсанты. Но было и немало истинных интеллигентов, ставивших духовное выше всего… этого. Вам трудно понять, конечно, но постарайтесь уж: есть люди, которые живут отнюдь не по тем жизненным ценностям, которые вы лелеете. Если бы я согласился на ваше предложение, непременно предал бы что-то высокое, благородное, неизмеримо превосходящее по ценности ваши пошлые доллары…
Он говорил, не глядя на Смолина, полузакрыв глаза, явно упиваясь собственными словесами. Самое ужасное было, что Смолин уже понимал: его собеседник говорит искренне. Ему и в самом деле ничего этого не нужно, думал Смолин, пребывая не то что в растерянности, а даже в некоторой панике. Он, изволите ли видеть, выше этаких пошлостей…
Дурак — самое страшное, что может попасться на пути делового человека. Особенно если это интеллигентный, творческий дурак, от которого, как в данном случае, зависит огромаднейшая прибыль, которую другим путём попросту не получить…
Он уже сталкивался с подобным — в девяносто втором, в Свердловске. Был там наследничек. Покойный его отец ещё в тридцать восьмом занял немаленький пост в танковой промышленности — и на пенсию ушёл уже при Брежневе. Так что у наследничка имелся громадный архив, в котором главным были даже не ордена и всевозможные почётные знаки, сами по себе недешёвые, но добрый километр бумаг, и каких! Десятки документов с личными подписями Великого Вождя и членов Политбюро, наркомов, маршалов, генералов, собственноручные письма Берии, Курчатова, Ворошилова, Жукова. Уникальные фотографии, книги с автографами, за которые из библиофилов можно было всю кровь выпить… И много ещё интересного, относившегося к временам уже хрущёвским.
Вот только наследничек, интеллигентское быдло с кандидатским дипломом каких-то околовсяческих наук, оказался клиническим перестройщиком, как превеликое множество подобных ему бездарей. Всё, хоть каким-то боком связанное с «проклятыми коммуняками», он на дух не переносил — а потому набил однажды три немаленьких мешка из-под картошки «сталинским дерьмом», как он сам всё это охарактеризовал с нехорошим блеском в глазах и слюнями на реденькой бородушке, и отволок на свалку. И произошло это месяца за два до того, как Смолин со свердловскими коллегами на него вышли — так что бесполезно было кидаться к мусорным бакам. Сколько лет прошло, но ни единой вещички или предмета из этого так на рынке и не всплыло, а следовательно, сокровища погибли безвозвратно. В Екатеринбурге эту историю до сих пор рассказывают новичкам — а те, парнишки насквозь современные, порой и не верят…
— Так что, простите великодушно, помочь вам ничем не могу, — услышал он вальяжный до омерзения, пафосный голос. — В эту грязь лезть решительно не намерен. Надеюсь, вы никакого ущерба не понесли?
— Да какой там ущерб… — пробормотал Смолин уныло.
Он смотрел на красавицу Риту — вот у неё в глазах наблюдалось нечто определённо похожее на живой интерес. Женщины — создания практичные, красавицы особенно, они-то прекрасно понимают, сколько интересных вещичек можно купить в нынешних магазинах…
Смолин ощущал себя настолько беспомощным, что послал красавице прямо-таки умоляющий взгляд.
И она, самое интересное, поняла!
— Манолис, — сказала она осторожно. — Может, стоит подумать как следует? Если всё честно и законно…
Повернувшись к ней уже не особенно и вальяжно, супруг буквально ожёг дражайшую половину неподражаемым взглядом, в котором мешались и ярость, и превосходство, и ещё что-то сценично-трагичное:
— Риточка!
И так это было произнесено — сквозь зубы, жёстко, чеканно, — что красавица моментально увяла, даже съёжилась чуточку. Смолину, наблюдавшему эту мизансцену с бессильной злостью, стало окончательно ясно, что матриархатом в этой квартире и не пахнет — а воняет тут за версту мелким домашним тираном, и красотке, должно быть, попросту некуда сбежать от этого сокровища, сплошь и рядом такое в жизни случается, красота сама по себе ещё не становится залогом благополучия…
Манолис уставился на него выжидательно:
— По-моему, мы всё обговорили…
