С Глыбой он прожил в одном бараке все четыре года второго срока — и присмотреться к нему успел. Старой закалки был уркаган, первый срок и впрямь схлопотавший ещё при Сталине, карманник божьей милостью, если только уместно такое определение. Не зря ему ещё в первые хрущёвские годы дали кличку Ван Клиберн, в честь гремевшего тогда по всему свету пианиста. Вот только впоследствии пианист подзабылся, и, соответственно, новые поколения блатарей, отроду о нём не слыхавшие, кличку с бегом лет переиначили, сначала Ван Клиберн стал попросту Клибой, а там как-то незаметно и Глыбой… А лет пять назад с былым виртуозом стряслась нешуточная беда: повздорил во время очередной отсидки с какими-то сопляками-беспредельщиками, старых традиций не признававшими, и как-то так вышло, что в мастерской ему на руки грянулась железная заготовка в добрых полтора пудика. Только три пальца на левой руке остались в целости и сохранности, а остальные, хоть и избежавшие ампутации, срослись так, что работать ими было отныне невозможно. Тут и пошла у Глыбы чёрная полоса, а три месяца назад Смолин с ним столкнулся на вокзале (всех денег и документов только ксивка про освобождение) и после недолгого колебания пустил к себе жить — не самым скверным на земле человечком был бывший щипач, право слово…
— Слышь, Червонец… Ты там поглядывай, — тихо и серьёзно сказал старый уркаган. — У меня глаз намётанный, я ж не пальцем делан… Пасут, похоже, нашу хатку. Оч-чень похоже…
— А точнее? — насторожился Смолин.
— Вчера весь вечер у колонки торчал белый такой «жигулёк». Аккурат так, чтобы те два облома могли стричь косяка за нашей хатой. Я по двору крутился, из окошечек выглядывал со всеми предосторожностями, и скажу тебе точно: ни к кому из соседей они не приезжали, так и торчали там весь вечер, с понтом природой любовались… Ну вот, а сегодня, где-то к обеду, там торчал другой «жигулёк», тёмный, весь из себя в тонировке, на том же месте, и опять к соседям никто не заходил, по улице не шлялся… Ты меня слушай, я их, козлов, давно научился печёнкой чувствовать, что твой локатор…
— Мало что может быть… — сказал Смолин. — Может, и в нашем райском уголке дурью приторговывать начали с колёс?
— Что ж к ним за всё время ни один организм не подошёл? Я ж знаю, как нелегалкой торгуют. Ничего похожего. Опера это, Червонец, и приклеились они к нашей хате. За мной в этот раз всё чисто, так что ты поглядывай…
— Номера не запомнил?
— А смысл? У опера этих номеров полный багажник…
— Учту, — сказал Смолин, подхватил миску и поднялся.
Шагая к вольеру, он думал: всем хорош Глыба, и полагаться на него можно в серьёзных делах без опаски… вот только в силу специфической биографии и специфического же жизненного опыта навсегда застрял в ранешнем времени. Для него понятие «слежка» неразрывно связано с понятием «опера» — и никак иначе. Меж тем (если допустить, что за домом и впрямь кто-то следит) одними органами список подозреваемых не исчерпывается. Органы как раз — зло привычное, не особенно и опасное, а вот сторонние… Может, и ерунда, конечно, но следует проверить…
Он отпер дверцу, и Катька вымахнула из вольера, радостно скуля, чуть с ног не сшибла от избытка чувств. Хорошо ещё, узрев миску, пулей влетела назад. Закрыв её там, Смолин, посмотрев на часы, вышел на улицу и вперевалочку, ничуть не торопясь, направился в сторону церкви.
Головы он, разумеется, не поворачивал — но краем глаза засёк бежевую «шестёрку», стоявшую у колонки именно в том месте, которое описывал Глыба. Стёкла опущены до половины, внутри, совершенно не глядя в сторону Смолина, развалились двое парнишечек, вроде бы самого обычного облика. Из машины негромко доносился какой-то очередной гнусавый шансон.
Что-то тут и в самом деле не так, подумал Смолин, безмятежно шествуя вдоль разнокалиберных заборов. Неправильная какая-то машинка… Ладно, номер запомнил, попытаемся что-нибудь сделать…
Завидев неспешно ехавшее навстречу такси, серую «короллу» с жёлтым гребешком, он на всякий случай приостановился. Машина остановилась, не доехав до него полметра, щёлкнула дверца, и оттуда…
И оттуда появилось, пожалуй что, видение. Натуральнейшее видение из бесшабашной Смолинской юности, когда он бегал на танцы и на фехтование, ждал призыва и будущее, слава богу, оставалось совершенно туманным…
Красотка Маргарита, с распущенными по плечам роскошными волосами, была в белой короткой юбке и сиреневой блузке навыпуск, вроде бы ничего особенного — вот только этот немудрёный наряд как две капли воды соответствовал той моде, что стояла на дворе во времена смолинского восемнадцатилетия. Перед ним оказалась столь натуральная девочка из прошлого, что у Смолина даже подходящих слов не нашлось для описания эмоций. На миг показалось даже, что он спит.
Всё это никак не могло оказаться случайностью — нынешние моды, конечно, подчас почти повторяют фасоны тридцати–сорокалетней давности, но именно что почти. Перед ним же было не «нечто похожее», а классический летний наряд года этак семьдесят первого.
